ЛитМир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

Я рассказал ей о своих мыслях, пока не сформировавшихся и наполовину непонятных, что и отражали мои записки. Рассказ мог прояснить ситуацию. Лиз слушала молча, лишь время от времени поощряя меня – иногда это касалось рассказа, иногда мест, которые я мыл. После того как я методично прошелся по ней сверху донизу в четвертый раз, она взяла купальный халат и стала мыть меня.

– По-моему, происходит трансформация, – говорил я. – Несколько трансформаций. Много. Но важнее всего, мне кажется, то, что они могут трансформироваться так, что мы воспримем заражение. Я думаю, что то мое замечание в компьютере – лишь небольшой фрагмент целого, но, по-моему, с этого можно начать.

Лиз повернула меня к себе, чтобы вымыть спереди. Для удобства я поднял руки. Она спросила: – Какого же рода, по-твоему, эта трансформация?

– Если бы я знал, то мы бы давно ее обнаружили, а не ждали, не так ли?

Она улыбнулась беспомощности ответа. У нас всех вопросов было больше, чем ответов.

– Это похоже на составную картинку-загадку, – продолжал я. – Только большую, из пятидесяти тысяч кусочков, на решение которой уходит вся жизнь. Мы как бы смотрим на кусочек и видим, что на нем изображена часть неба, а на другом – часть леса, а на третьем – часть червя, но общая картина не складывается. Мы начинаем понимать части, целые куски, но этого все равно недостаточно.

Мы по-прежнему не знаем, как сложить куски вместе. Но нас много, мы так близки и сейчас складываем так много отдельных кусочков вместе, что я думаю – я чувствую – в любой момент может получиться вселенское «ага!». И внезапно все, что мы видим, перестанет казаться набором разрозненных картинок. То ли мы отступим на шаг назад, взглянем то ли сверху, то ли сбоку или просто проснемся однажды утром и увидим перед собой очертания всей веши как большой эскиз, ожидающий, когда на нем заполнятся недостающие части. И тогда мы начнем передвигать куски неба, и леса, и червя на свои места. Пусть даже масса маленьких кусочков, по-прежнему нам неизвестных, останется. Мы перестанем складывать миллионы отдельных частей и начнем заполнять пробелы на одной большой картине. Я думаю, что ключ к разгадке – мандала. Мне кажется, следует думать о мандале, а не о червях – как мы думаем об улье и муравейнике, а не о пчелах и муравьях.

– Я всегда ненавидела составные картинки, – сказала Лиз. Мы вытирали друг друга полотенцами. – На них уходит столько сил. А потом, закончив, что ты видишь перед собой? Просто большую картинку, которая занимает весь обеденный стол. Через пару дней ты смешаешь ее и спрячешь в ящик. Никогда не видела в этом смысла.

– Ну, если мы не станем решать эту головоломку, то это нас смешают и положат в ящик, – мрачно заявил я.

– Ш-ш-ш, дорогой. – Она обняла меня и прижалась лицом к моей груди. – Только не сегодня вечером. Эта ночь – наша.

Мы долго молча стояли обнявшись. Наконец Лиз, потянувшись через мое плечо, посмотрела на часы.

– Нам надо поторопиться. Давай одевайся. В шкафу – новый смокинг. Я заказала его в ателье сегодня днем.

– О… – расстроился я. – А я тебе ничего не подарил.

– Ты подарил мне ребенка. И этого достаточно. Одевайся поскорее, пока мы не отвлеклись. Нельзя заставлять ждать капитана. Как тебе мое платье? Я все-таки остановилась на белом, в конце концов…

Являются ли симбионты партнерами или обычными паразитами, зависит от организма, в который они проникают. В то время как они явно симбиотичны к хторранским существам, в земных растениях и животных они не способны приносить пользу организму-хозяину и ведут себя только как паразиты.

Характер заражения нервными симбионтами/паразитами, в общих чертах напоминающий заражение личинками ядовитой жигалки крупного рогатого скота, лошадей, ослов, овец, коз, лам, страусов, свиней, собак, кошек и людей, предполагает, что жигалки тоже могут быть переносчиками нервных симбионтов.

«Красная книга» (Выпуск 22. 19А)

12 САД РАЙСКИХ НАСЛАЖДЕНИЙ

Существование жизни на Земле доказывает, что закон Мерфи универсален. Если может случиться что-нибудь плохое, оно непременно случится.

Соломон Краткий

Идея капитана Харбо пообедать в небольшой теплой компании напомнила мне об Александре Гюставе Эйфеле. В 1889 году этот французский инженер построил на левом берегу Сены башню, возвысившуюся над сердцем Парижа. На самом верхнем этаже он предусмотрел для себя частные апартаменты, весьма удобные для изысканного отдыха. Они состояли из столовой, гостиной и даже спальни. Месье Эйфель, должно быть, высоко ценил романтические возможности своего… шпиля. Это я пошутил.

Личный салон капитана Харбо производил ошеломляющее впечатление. Золотистый рассеянный свет от невидимых светильников заливал пространство, заполненное сочной зеленью. Дорожка из полированного дерева сначала петляла по небольшому парку, потом грациозными мостиками пересекала череду радужных прудов, покрытых цветками «Виктории Регии», красными и цвета слоновой кости и такими крупными, что я испугался. Даже Лиз ахнула от удивления и восторга: – Я и не представляла себе…

Гарри Самишима, один из двух стюардов, которые сопровождали нас, при виде нашей реакции горделиво улыбнулся и начал показывать кусты орхидей и бугенвиллей, райских птичек и каскады чего-то с длинным латинским названием. Самостоятельно я смог узнать только гибискус и темно-малиновый амарант. Самишима терпеливо объяснял духовное значение сего великолепия – что-то насчет олицетворения райского сада и двенадцати мостиков, символизирующих двенадцать степеней просветленности. Я не прислушивался, пытаясь подсчитать в уме, сколько мог весить этот сад на воздушном корабле. Я не видел в нем большого смысла, хотя, с другой стороны, он делал обед с капитаном корабля поистине событием всей жизни. Учитывая то, для чего этот воздушный корабль построили изначально, можно было понять логику подобных затрат.

Лиз неожиданно повернулась к Самишиме: – Это ваших рук творение, не так ли?

Гарри не стал притворяться. Это был низенький человек, склонный к полноте, а азиатские предки оставили ему в наследство внешность без возраста, но когда Лиз включила на полную мощность улыбку, бедняга насилу смог выдавить ответ. Он вспыхнул, отвесил поклон и растерял остатки способности говорить.

Лиз была элегантна, как королева. Но сейчас она совершила поступок, удививший даже меня. Она взяла руки растерявшегося Гарри в свои, поднесла их к губам и поцеловала, словно это были королевские сокровища.

– У вас руки настоящего художника. На них благословение всех жителей рая. Я потрясена тем, что сделали эти руки. Пусть они приносят только счастье человеку, который ими обладает.

Она отпустила его руки, и Гарри Самишима низко ей поклонился. Когда он выпрямился, его глаза были влажны от волнения. По-видимому, встречалось не так много людей, которые столь высоко оценивали его работу. Он провел нас через двенадцатый, и последний, мостик на укромную веранду, где стоял простой стол, и удалился.

Я посмотрел на Лиз. Она по-прежнему оглядывалась в благоговении, ее лицо светилось от восторга.

– Это удивительно, – вздохнула она.

– Ты доставила этому человеку большое удовольствие, – заметил я. – Я и не подозревал, что ты так хорошо разбираешься в японских садах.

– Едва ли я разбираюсь в японских садах. Но я разбираюсь в садовниках. Мой отец был садовником, – добавила она. – Японский сад – это утонченный маленький мир. Воплошение идеала. Место, чтобы любоваться и медитировать. Расположение каждого камня, каждого цветка тщательно продумано. Японский сад – не просто сад, он – молитва. Картина. Таким садовник видит рай. – Она медленно повернулась, плавным движением руки обводя все вокруг. – Этот сад – самоотречение. Такого святого места я еще не видела…

Она замолчала в восхищении, что сделал и я. Спустя некоторое время Лиз взяла меня за руку, а еще через какое-то время скользнула в мои объятия.

92
{"b":"55713","o":1}