ЛитМир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

— Лучше всех сочинила Таньчунь! — заявил Баоюй, когда Ли Вань кончила читать. Однако Ли Вань отдала предпочтение Баочай.

— Стихи сестры Баочай самые выразительные, — сказала она и стала торопить Дайюй.

— Разве все уже окончили? — спросила Дайюй.

— Все.

Дайюй взяла кисть, единым духом написала стихотворение и бросила на стол. Ли Вань принялась читать:

Сянцзянский полог[266] не задернут,
Проход в двери полуоткрыт,
Разбитый лед — земле убранство,
А вазу красит лишь нефрит.

Едва Ли Вань закончила, как Баоюй не выдержал и стал громко выражать свое восхищение:

— И как только она сумела так придумать!

Ли Вань продолжала:

Возьму тайком бутончик груши, —
Бегонии в ней белой — треть,
Зато в душе у дикой сливы
Возможно всю ее узреть![267]

— Сколько глубокого чувства в этих строках! — закричали все. — Замечательно!

Святыми лунных дебрей, видно,
Рукав твой белый был расшит,
Ты — дева грустная в покоях,
Что, вся в слезах, одна скорбит…
Нежна, застенчива… Кому же
Хотя бы слово скажешь вслух?
Ты к западным ветрам склонилась[268].
Уж скоро ночь. Закат потух.

— Это стихотворение самое лучшее! — в один голос заявили все.

— Если говорить об утонченности и оригинальности, не возражаю, — сказала Ли Вань, — что же касается глубины мысли, оно несомненно уступает стихотворению Царевны Душистых трав.

— Суждение вполне справедливое, — согласилась Таньчунь. — Фее реки Сяосян присуждается второе место.

— Самое неудачное — это стихотворение Княжича, Наслаждающегося пурпуром, — заявила Ли Вань. — Вы согласны?

— Ты совершенно права, — подтвердил Баоюй. — Стихи мои никуда не годятся. А вот стихи Царевны Душистых трав и Феи реки Сяосян следовало бы еще раз обсудить.

— Не вмешивайся, будет так, как я решила, — оборвала его Ли Вань, — а если еще кто-нибудь об этом заведет разговор, оштрафуем.

Баоюю ничего не оставалось, как замолчать.

— Собираться будем второго и шестнадцатого числа каждого месяца, — продолжала Ли Вань. — Задавать темы и рифмы позвольте мне. Можно устраивать и дополнительные собрания, хоть каждый день, если на кого-нибудь вдруг снизойдет вдохновение, я возражать не стану. Но второго и шестнадцатого все должны непременно являться.

— А название какое будет у общества? — спохватившись, спросил Баоюй.

— Слишком простое — неоригинально, — заметила Таньчунь, — слишком вычурное тоже нехорошо. Лучше всего назвать его «Бегония». Ведь именно о ней наши первые стихи! Быть может, название несколько примитивно, зато соответствует действительности.

Никто не стал возражать. Поболтав еще немного, они выпили вина, полакомились фруктами и разошлись кто домой, кто к матушке Цзя и госпоже Ван. Но об этом мы рассказывать не будем.

А сейчас вернемся к Сижэнь. Она никак не могла догадаться, что за письмо получил Баоюй и куда ушел вместе с Цуймо. Вдобавок появились женщины с двумя горшками бегонии. Сижэнь еще больше изумилась, стала расспрашивать, откуда цветы, и ей рассказали.

Сижэнь велела оставить цветы, попросила подождать в передней, а сама пошла во внутренние покои. Там она отвесила шесть цяней серебра, взяла три сотни медных монет и, когда вернулась, вручила все женщинам, наказав:

— Серебро отдайте слугам, которые принесли цветы, а медные монеты возьмите себе на вино.

Те встали и, улыбаясь, поблагодарили Сижэнь, но деньги взяли лишь после настоятельных уговоров.

— Дежурят ли у ворот вместе с вами мальчишки? — спросила Сижэнь.

— Дежурят, их четверо, — ответила одна из женщин. — Это на случай, если кто-нибудь из них понадобится господам. Может быть, у вас будут какие-нибудь приказания, барышня? Скажите, мы передадим слугам.

— У меня? Приказания? — улыбнулась Сижэнь. — Тут второй господин Баоюй хотел послать подарки барышне Ши Сянъюнь. Так что вы пришли кстати. Передайте слугам, чтобы наняли коляску, и возвращайтесь за деньгами. Только сюда слуг не присылайте — незачем.

— Слушаемся! — почтительно ответили женщины и удалились.

Сижэнь вернулась в комнату и хотела сложить на блюдо подарки для Сянъюнь, но каково же было ее удивление, когда она увидела, что блюдо исчезло.

— Вы не знаете, куда подевалось агатовое блюдо? — спросила Сижэнь у служанок, занятых вышиваньем.

Служанки изумленно переглянулись.

— Кажется, на нем отнесли плоды личжи третьей барышне Таньчунь, — промолвила наконец после длительного молчания Цинвэнь, — не знаю только, где оно сейчас.

— Разве мало в доме всевозможных блюд, — недовольным тоном заметила Сижэнь, — зачем было брать именно это?!

— Я тоже так говорила, — сказала Цинвэнь, — но уж очень красиво выглядели на этом блюде сложенные горкой личжи. Третьей барышне, видимо, так понравилось, что она вместе с фруктами оставила у себя и блюдо. Поэтому нечего беспокоиться! Кстати, две вазы, которые взяли недавно, тоже еще не принесли! Они стояли вон там, наверху.

— Ах, — воскликнула Цювэнь. — С этими вазами связана весьма забавная история. Наш господин, уж если вздумает выказать родителям уважение, непременно перестарается. Однажды, когда распустились цветы корицы, он сломал две ветки и хотел поставить в вазу, но тут вдруг подумал, что недостоин первым наслаждаться цветами, которые распускаются в саду, налил воды в обе вазы, в каждую поставил по ветке, одну вазу велел взять мне, вторую взял сам, сказав при этом, что цветы надо отнести матушке Цзя и госпоже. Я даже не представляла, что благодаря чувству сыновней почтительности, которое вдруг появилось у нашего господина, мне так повезет! Старая госпожа обрадовалась цветам и говорит своим служанкам: «Вот как Баоюй почитает меня, вспомнил, что я люблю цветы! А меня упрекают в том, что я его балую!» Вы же знаете, старая госпожа не очень-то меня жалует, но в тот раз растрогалась, велела дать мне денег, сказала, что жалеет меня, потому что я такая хилая и несчастная! В общем, привалило мне счастье! Деньги — что, главное, я удостоилась такой чести!.. Когда мы пришли к госпоже, вторая госпожа Фэнцзе и наложница Чжао рылись у нее в сундуке с платьями. Госпожа решила раздать служанкам все, что носила в молодости. Едва мы вошли, все залюбовались цветами. А вторая госпожа Фэнцзе принялась восхвалять почтительность Баоюя, его ум и находчивость — наговорила и что есть, и чего нет. Просто ей хотелось польстить госпоже и посрамить ее завистниц. Госпожа осталась очень довольна и подарила мне два почти новых платья. Но не в этом дело, платья мы получаем каждый год, гораздо важнее, что я удостоилась милости госпожи.

— Тьфу! — плюнула с досады Цинвэнь. — Глупая! Ничего ты не смыслишь! Все лучшее отдали другим, а тебе сунули обноски! Есть чем гордиться!

— Пусть обноски! — вспыхнула Цювэнь. — Но мне подарила их госпожа!

— На твоем месте я ни за что не взяла бы это старье! — решительно заявила Цинвэнь. — Пусть бы нас всех собрали, чтобы раздать платья, тогда дело другое — что достанется, то достанется, по крайней мере справедливо. А брать остатки, после того как все лучшее раздарили, я не стала бы, пусть даже пришлось бы нагрубить госпоже!

— А разве еще кому-нибудь из наших дали платья? — поинтересовалась Цювэнь. — Я болела и на несколько дней ездила домой, поэтому ничего не слышала. Расскажи мне, сестра!

вернуться

266

Сянцзянский полог — бамбуковый полог из области Сян (в нынешней провинции Хунань), которая славилась изделиями из бамбука.

вернуться

267

Возьму тайком бутончик груши… — Здесь белая бегония сравнивается с расцветающими в разгар весны белыми цветами груши, но холодностью своею, по разумению поэта, бутон этот все же ближе к цветам мэйхуа, распускающимся еще при снеге.

вернуться

268

Ты к западным ветрам склонилась… — то есть отрешилась от земных радостей.

128
{"b":"5574","o":1}