ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Мне восемь лет, девять месяцев и четырнадцать дней. На мне розовая пижама.

Друзья по палате (или соседи по несчастью, так вернее) называют меня

Розовым. Мне нравится это имя и я отзываюсь на него. Я помню, что где-то, в иной плоскости бытия (я знаю множество взрослых слов, благодаря памяти), ещё живет мое другое имя. Я даже помню, что могу вспомнить его, но просто не хочется.

Зачем? Мне нравится быть Розовым - это основной цвет моих мыслей, мечтаний и снов. Я люблю спать и мечтать. Но в эту ночь я спать не мог. В эту ночь я впервые столкнулся со смертью и впервые поверил в нее.

В эту ночь свет так и не включили. Мы лежали так долго, как могли. А потом ушли в Синюю Комнату.

Синяя Комната. Наверное, других таких комнат на свете нет - комната была круглой. В комнате - ничего, только два окна с подоконниками и синяя дверь в синей стене, и пол тоже синий. Днем мы редко собирались там, потому что днем пустота не привлекает. Сейчас слабый свет с нижних этажей, стискиваемый оконными прямоугольниками, выплескивался на потолок и верх стены и осыпался оттуда, серебря наши короткие волосы и узкие плечи. Зрачки, страшно расширившиеся в темноте, видели все, даже изгибы линий собственной ладони, повернутой к окну. В комнате не было теней; в тени превращались мы сами, сидяшие или лежащие на полу.

Я сел с ногами на подоконник. Подоконник был большим, на нем бы хватило места ещё для двоих таких как я. Яркая голая лампочка светила снизу в лицо, но в глаза свет не попадал. Я видел два своих носа, освещенных, один слева, другой справа, - я стал закрывать глаза по очереди и носы исчезали, тоже по очереди. Мокрые перышки снежных хлопьев еле-еле двигались вниз сквозь тонкое четкое отражение моего лица в стекле. Во дворе ветра не осталось, его не пустили близкие стены. Капли громко стучали по железке где-то совсем рядом и то и дело сбивались с ритма.

- Завтра нам положат новенького.

- Почему завтра?

- Нет мест. Одна кровать пустая, а места не хватает.

- А от чего он умер? - спросил я.

- Кто умер?

- Светло-зеленый.

- Кто?

- Светло-зеленый, - повторил я. - Но ведь его только что увезли.

- Розовый опять бредит, - заметил Фиолетовый. - Это тебе приснилось.

- Но как же приснилось? Мы как раз говорили, что есть такая звезда, Эпсилон

Эридана, и на ней живут люди, которые иногда прилетают к нам. Потом мы замолчали и услышали, что он уже не дышит. Ехал автомобиль и мы все молчали, слушали.

Когда автомобиль уехал, мы уже были уверены, что

- Этого не было, - сказал Белый.

- Но ведь ты сам сказал, что чувствовал насилие, но не понял кто его совершил и над кем. Ты сказал, что это не случайно и что ты боишься.

- Я никого не боюсь, - сказал Белый. - тебе точно это приснилось. Ты же хорошо помнишь свои сны?

- Да.

- Так же хорошо, как и несны?

- Да.

- Тогда как ты отличаешь одно от другого? С твоей памятью несложно перепутать.

- Я не перепутал!

- Как его звали?

- Светло-зеленый.

- Никогда такого не было. У нас ведь уже есть Зеленый, зачем нам ещё один?

А какого цвета у нас не хватает?

- Черного.

- Значит, нам положат Черного. У него будут черные глаза.

- А если это будет негр? - спросил Красный.

- Может быть и негр. Сейчас во всех стреляют. И в негров тоже.

На окраине города шла долгая, казавшая вечной, бессмысленная война. Война шла и во времена дедов и во времена дедовских прадедов и ещё до прадедов тех прадедов. Война никогда не начитналась и никогда не закончится. Люди так привыкли к ней, что перестали о ней думать. Да и зачем о ней думать, если тебя все равно не убьют, если ты будешь осторожен. Не ходи ночью по улицам, пореже появляйся на окраинах, закрывай окна ставнями и имей хорошие запоры - и ты умрешь естественной смертью. Это даже не война - а лишь тень настоящей войны, но тень, которая всегда поблизости.

- Тогда точно завтра.

Я попробовал вспомнить. В то время я ещё не удивлялся своей способности вспоминать будущее. Другие тоже не удивлялись - дети приспособлены к чудесам, как птицы к полету.

- Да.

Я вспомнил яркое завтрашнее утро, воздух почти звенящий от солнечного блеска, высокую, чуть сгорбленную фигуру новенького, пересекающую солнечные полосы на полу. Фигура будет черной.

- Каким он будет?

- Кажется, плохим, - ответил я. - Лет двенадцать, примерно. Он будет одет в черное.

25

Он был одет во все черное.

За последний месяц лечения в психизоляторе он измучил больных, врачей и надзирателей. Он ведь не был обычным больным, которому можно, например, вывихнуть руку, которого можно ударить в пах или пальцем в глаз, если он непослушен. Удары пальцем в глаз были излюбленным приемом санитаров писихизолятора номер два. Однажды санитар Бормушка попробовал приструнить

Черного таким же способом, но получил тычок в глаз сам, а потом и во второй глаз. До конца дня он провалялся на кушетке, приходя в себя. Глаза пришлось лечить. Бормушка пригрозил Черному расплатой и был уволен по собственному желанию - за то, что обидел героя.

Когда Черный шел ко поридору, больные шарахались и кричали. Они знали, чего можно ожидать.

Однажды Черного пригласил сам директор. Директор был старым спокойным человеком с окладистой бородой и благородным выражением лица. Подхалимы утверждали, что директор похож на Тициана в возрасте наибольшего расцвета.

Директор не любил склок, скандалов и неприятностией, но считал, что может справляться с ними, просто закрывая на них глаза. Подчиненные обычно сами знают что делать. Но в этот раз тактика закрывания глаз не сработала и с нарушителем пришлось говорить лично.

- Я много о тебе слышал, - сказал директор и не соврал.

О Черном ещё до сих пор часто вспоминали газеты: о жизни замечательного мальчика, о битве с маньяком (не скупясь на выдуманные подробности), но в основном - о таинственных событиях, связанных с той ночью. А события обнаруживались все новые и новые. Ширились слухи, легенды плодились. На месте кровавой поляны предполагалось установить мемориал. Все городские шерлоки холмсы с ног сбились вынюхивая след маньяка, но не тут то было: спортмен со сломанной переносицей возник из пустоты, посрамив детективов. Известнейшая городская гадалка, Прозерпина Великолепная, утверждала, что слышала голос и голос доложил ей, что маньяк явился из четырнадцатого века, где был рыцарем. Прозерпина даже выступила по телевидению, но никто, разумеется, не воспринял её всерьез.

- Я о тебе слышал, - сказал директор.

- Я о вас тоже. Это вы хвастаетесь тем, что похожи на какого-то древнего старикашку?

- Мальчик, не дерзи.

- Я же только хотел спросить.

- Что ты думаешь о своем поведении?

- Согласен, скучновато. Девочек у вас тут нет. Может, приведете? Я же все-таки герой.

- Герою не позволительно так себя вести. На него смотрят люди.

- Да ну, здесь только шибздики всякие на меня и смотрят. Ой, я не вас имею ввиду, прошу прощения.

Директор почувствовал, что его невозмутимость покачнулась. Он задумался.

Пока он думал, Черный выкрутил ампулку из авторучки, вытащил зубами бронзовый наконечник, выдул чернила на стол и размазал пальцем. Потом начал мыть пальцы в аквариуме.

- Что ты делаешь?

- Простите, я задумался, - ответил Черный. - Со мной бывает. Я же псих, вы знаете.

- Иногда я не понимаю, почему мы тебя держим.

- А мне нравится, - сказал Черный. - Я от вас не уйду, и не ждите.

Через пять минут аудиенция была окончена. Еще через пять минут в кабинете

Арнольда Августовича прозвучал звонок. Хозяин кабинета поднял трубку. Спустя час договоренность была достигнута. Черного, как почти излечившегося и не имеющего выраженных психических отклонений, переведут в обычный госпиталь, в обыкновенную детскую палату. Общество светстников будет ему полезно.

22
{"b":"55779","o":1}