ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

— Вру, конечно. Но ведь складно, правда?

— Правда, Гена…

Он достал из ящика коробку с табаком и принялся сворачивать самокрутку. Табак был темный, с едким запахом.

— Заморский? — улыбнулся Геннадий. — С видом на Фудзияму?

— А как же! Самый что ни на есть, из города Тамбова. Не желаешь отведать?

— С удовольствием!

Они закурили, укутались дымом.

— Теперь слушай меня внимательно, Гена. Веселый разговор оставим на потом, сейчас будем говорить, как на совещании. Сделать что-нибудь мне представляется очень трудным… Кроме того, ни о каком снисхождении к шоферу Русанову, видимо, не следует говорить. Знаешь почему? Потому что ты должен работать и жить на полную катушку, ходить широко развернув плечи, без всякого снисхождения и намеков. Чтобы никто не мог сказать — это тот самый Русанов, который… Никто не должен знать, что тебя нашли полуживого у какой-то шлюхи, не должен знать, что ты… ну, закладывал, в общем, что у тебя было какое-то прошлое. Его нет для тебя, насколько я понимаю, а значит — не должно быть вообще. Я все верно говорю?

«Какая ты умница, — думал Геннадий. — Не ожидал… Нет, ты, должно быть, и в самом деле очень хороший старый романтик из-под Южного Креста».

— А теперь подумаем, как это сделать. Я, конечно, не буду тебе напоминать, что оба мы идем на… Ну, мягко говоря, на нарушение… Так вот. У тебя есть какие-нибудь мысли?

— Нет, — откровенно признался Геннадий. — Ни малейших… То есть при новой постановке вопроса. Я думал, что если как-то попросить, чтобы меня… Ну, испытали еще раз, что ли?

— Ладно, утро вечера мудренее. Вот тебе диван, вот тебе подушка, одеяла у меня лишнего нет, укроешься плащом. И спать. Уже светает…

Утром события стали развиваться с пугающей быстротой. Аркадий Семенович не был дома часа полтора, затем он вернулся и сказал, что, кажется, все в порядке. Геннадий быстро сфотографировался. Потом Шлендер провел его через три кабинета, где его столь же быстро постукали молотком пониже колена, заставили одним глазом прочитать аршинные буквы и признали годным хоть для полета на Луну. После этого Аркадий Семенович соизволил дать ему более подробную информацию.

— Дело обстоит так. В четыре часа ты будешь сдавать экзамены. Все строго по закону, и все — чистейшей воды блат. Должен тебя предупредить об одной неприятной подробности. Автоинспектор Самохин — это как раз тот самый прохожий, который тебя в свое время подобрал, он сейчас в командировке, и поэтому надо спешить. Мужик Самохин дрянной, крикливый, и я не уверен, что он не поднимет шум. Хочу, однако, тебе сказать, что экзамены будут по всей строгости.

— Понимаю. Экзамены я сдам.

— Ну и молодец… Иди поешь, пока столовая открыта, а в четыре прямо в ГАИ. И запомни — ты совершенно спокоен.

«Спокоен-то я спокоен, — подумал Геннадий, — а вот поесть бы действительно не мешало. Только на какие гроши? Последний трояк оставил у фотографа… А у Шлендера денег просить не стану. Не смогу… Как быть? Теленок, гимназистка, простофиля — обзывай себя как хочешь, но денег просить не смогу, а явиться в таком виде к Герасиму — тоже не дело. Сразу видно, что за птица прилетела… Где же твое барахло, которое ты у товарища оставил?.. А есть хочется — ну прямо хоть локти кусай! Вот беда, ей-богу, сколько забот у трезвого человека… Пожелай я сейчас выпить — и через час в какой-нибудь забегаловке добрая братия напоит меня до бесчувствия, а вот пожрать — это хуже».

Геннадий порылся в карманах, нашел двугривенный. Потом еще. Это уже деньги. Купил хлеба и сжевал его прямо возле магазина. Очень мило! Черный хлеб плюс соленый привкус романтики…

Экзамены прошли на редкость гладко. Геннадий сперва немного волновался, потому что в последние годы всякое общение с ГАИ ничем хорошим для него, как правило, не кончалось. Но капитан Макотрик встретил его приветливо и даже, как показалось Геннадию, с некоторым любопытством. Памятуя просьбу своего приятеля доктора Шлендера — проэкзаменовать Русанова со всей надлежащей строгостью, он усадил его за руль и два часа гонял по дороге, от которой у обоих вскоре сделалось головокружение. Макотрик был старый волк, и ему было достаточно. Для очистки совести он еще немного поколдовал с Русановым над макетом, заставлял его выкручиваться из самых сложных положений, потом подписал какие-то бумажки, сунул их в стол и сказал:

— Все хорошо, Русанов. Можете идти. Я доволен. — Он протянул руку. — До завтра.

Геннадий усмехнулся. Чорт-то что! Начальник ГАИ протягивает руку, называет на «вы». Я не удивлюсь, если он предложит мне работать у него автоинспектором… А все рыжий доктор, калиф и князь, и я еще смел тебе грубить, ничтожный.

Аркадий Семенович сидел за столом, копался в бумагах.

— Ну как? — спросил он.

— Полный порядок! Держу на освещенное окно господина Флобера! Капитан сказал, что я редкий, уникальный шофер, меня надо держать под стеклянным колпаком.

— Еще бы! Это куда спокойней, чем пустить тебя на большую дорогу. Я вот тоже копаюсь помаленьку. Ты уникальный шофер, а у меня, Гена, под руками уникальный материал, редкие случаи обморожений… Ладно, черт с ними… — Он смахнул бумаги в стол. — Ну, рассказывай, здорово тебя гоняли?

— Да нет, обыкновенно… А это что такое? — Геннадий взял с полки небольшой лист ватмана, на котором расплывалось большое красно-лиловое пятно. — Абстрактный рисунок?

— Ну вот! — рассмеялся Шлендер. — Это как раз и есть одна из иллюстраций к Атласу обморожений… Художник я никудышный, но не беда — кто-нибудь поможет.

— Я вам помогу.

— Ты рисуешь?

— Так, балуюсь. При хорошей тренировке и обезьяну можно научить делать копии.

— Талантливый ты парень.

— На редкость… Двадцать семь лет дураку, а он сидит и думает — куда бы себя приткнуть и что из этого выйдет… Если вы помните, Писарев в моем возрасте уже утонул.

Он хотел сказать это весело, но не получилось у него, не вышло, потому что чертовски страшно все-таки в двадцать семь лет сказать себе, что стоишь нагишом…

— Ладно, Геннадий, это все разговоры… Надо и перекусить. У меня хариус есть, ребята привезли. Пойду пожарю.

«Уже десятый час, — думал Геннадий. — Давай-ка разберемся в обстановке. Вчера я приехал — ну, это понятно, вожжа под хвост попала, а чего сейчас сижу?.. Не гостиница же здесь, в конце-то концов, и доктор не приглашал меня в гости… Надо за все поблагодарить его и уйти. Переночую на автовокзале. Не привыкать».

Это были очень трезвые мысли. Очень правильные. Но стоило Шлендеру вернуться со сковородкой жареной рыбы, как все трезвые рассуждения показались Геннадию смешными… Вот оказия! Сидит себе на диване, как дома, никуда не желает идти и не чувствует никакого неудобства…

— Слушай-ка, ты балет любишь? — спросил доктор.

— Ничего…

— А я вот и не знаю, люблю или нет. Представляешь, какой дикарь? У нас сегодня «Хрустальный башмачок» идет в кино, может, сходим?

— С удовольствием.

Геннадий посмотрел на доктора и вдруг неожиданно для себя сказал:

— Аркадий Семенович! Мне нужны две тысячи.

— Ого! И зачем, если не секрет?

— Да ну, какой секрет… Боюсь, как бы штаны по дороге не свалились. — Он рассмеялся, все еще не переставая удивляться, что ему сейчас совсем не трудно стало попросить у доктора денег. Ни капли не трудно. — Вид у меня бандитский.

— Что верно, то верно… Ладно, завтра получишь свои деньги, а сейчас давай уберем посуду и в кино. Надо же хоть на старости лет к балету приобщиться…

На другой день с утра Геннадий получил в ГАИ документы и стал ждать, пока откроется магазин. Надо будет купить темный костюм, хорошо бы гладкий, он терпеть не мог всякие полоски и крапинки, купить пару рубашек, туфли. Что еще? Да! Обязательно пижаму и десяток носовых платков. Иначе нельзя. Какая может быть новая жизнь без пижамы?

Геннадий неторопливо ходил по улицам и старался думать о чем-нибудь веселом, но — странное дело — какой-то неуловимый привкус горечи и раздражения примешивался ко всему, о чем бы он ни думал. За несколько дней он добился многого, случай к нему благоволит. Он встретил Герасима, Шлендера… Все хорошо, но… надо ведь радоваться, черт возьми, а радости нет. Никакой…

27
{"b":"557833","o":1}