ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Он сел обедать и не смог вынуть ложку из супа.

Викентий Алексеевич сказал:

— Перекрутился ты, Геннадий. Я бы сейчас на твоем месте недельку на голове походил.

— Я похожу, — согласился Геннадий.

Он взял машину, посадил рядом тоже слегка обалдевшего Павла, и они стали носиться по Подмосковью.

Дома их ждал праздничный обед. Викентий Алексеевич ходил по кабинету и развлекал гостей — давнишнего знакомого профессора Данилина и старика Токарева, бородатого и розовощекого, у которого было две общеизвестные достопримечательности: лучший на всю Москву дог, лауреат почти десятка всевозможных выставок, и молодая жена, про которую говорили, что она до сих пор называет свою падчерицу на «вы».

— Герои дня, — сказал Данилин.

— Наша смена, — сказал Токарев.

— Ну как, Паша, не угробил тебя Геннадий? — спросил Званцев.

— Отличный шофер! — бодро сказал Павел.

— Все тебе, Гена, слишком легко дается, — заметил Данилин. — Слишком легко…

— Все, да не все, — возразил Викентий Алексеевич.

Уже сели за стол, когда домработница пригласила Гену к телефону. Звонил Дмитрий Изотович, осведомлялся, у него ли Павел.

— Дмитрий Изотович, идите к нам! — позвал Геннадий и вдруг вспомнил, что Евгеньев не был у них вот уже почти полгода. Странно. Раньше он с Павлом обедал у них каждое воскресенье, приходили, как шутил профессор, погреться у домашнего очага.

— Нездоровится мне, Гена, — сказал Дмитрий Изотович. — Ты уж извини старика…

В гостиной поднимали тосты.

— За ваше будущее, молодежь! — сказал Данилин и потянулся к Геннадию с рюмкой.

— Мысленно вместе! Мысленно. Изжога у меня.

После того завуалированного разговора с Викентием Алексеевичем Геннадий решил, что, поскольку профессора это волнует, лучше не пить совсем. Беды особой нет.

За столом Данилин рассказывал анекдоты. В углу произошла свалка — Тюльпан отнял у Сальери кость, но пес что-то такое вспомнил из своей долгой жизни, — может быть, те времена, когда он не боялся кошек, — неожиданно наступил на кота огромной лапой и дал ему оплеуху. Тот заорал, вцепился в собачью морду, но Сальери уже вспомнил, что он волкодав, — в результате короткой потасовки одуревший кот сидел на буфете и икал.

— Сик транзит глория мунди! — неожиданно засмеялся Токарев. — Поистине, друзья, вот так проходит мирская слава. Для котов… Только редко волкодавы, живущие на коврах, вспоминают о том, что они волкодавы… Как, Викентий Алексеевич? Вспомнишь — а тебя по шее! Ковер отнимут, в конуре жить заставят.

— Се ля ви, — сказал Данилин. И повторил: — Такова жизнь.

«Что с ними сегодня? — подумал Геннадий. — Обалдели старички? Не замечал, чтобы они когда-нибудь обменивались столь оригинальными изречениями, которых даже студенты стесняются».

И тут увидел, что Данилин вовсе не так весел, как ему показалось, а у Токарева тяжело отвисла губа…

Геннадию вдруг стало невыносимо скучно и пусто, как будто он попал к совсем чужим, незнакомым людям. Что со мной? — подумал он. — Переутомление?

— За здоровье хозяев! — провозгласил Данилин.

Геннадий тихо вышел на кухню, прикрыл за собой дверь. Потом достал с полки бутылку вина, в котором домработница жарила мясо, и выпил несколько рюмок.

Сегодня можно, сказал он себе. Все-таки такой день… Противно, правда, что приходится пить на кухне, но, с другой стороны, во благо, чтобы Викентия Алексеевича не расстраивать.

В голове у него тут же посветлело, и анекдоты Данилина перестали казаться ему глупыми.

— Что с отцом? — спросил он у Павла. — Болен?

— Здоров, — удивился Павел. — С чего ты взял?

— Так…

Потом он выходил на кухню еще два раза.

Вечером, убирая со стола, домработница рассказывала:

— Третьего дня сестра приходила, она у Токаревых служит. Говорит — дым коромыслом у Токаревых, скандалы целый день, жена старика поедом ест, что уперся, статью какую-то не подписывает, кричит на него — кому ты нужен будешь, если тебя выгонят… Вроде подписал он статью эту…

Викентий Алексеевич вспылил:

— Вы бы, Дарья Петровна, не опускались до сплетен. Стыдно, честное слово! Мне придется предупредить профессора, что его домработница не слишком скромна.

— Да я ведь к слову, — перепугалась старуха. — Бог с вами…

Геннадий заинтересованно посмотрел на отчима.

— А что за статья? — спросил Геннадий.

Профессор был слегка рассержен.

— Обыкновенная статья, в которой ему пришлось пересмотреть некоторые свои взгляды. Поверь, Гена, это нелегко на закате дней. Надо обладать большим мужеством…

Геннадий долго вертелся на диване, читал, но какая-то посторонняя мысль все время торчала рядом. «Надо обладать большим мужеством, — сказал профессор. — Вынужден был пересмотреть…» Да, не каждому дано быть подвижником. Трудно, чертовски трудно что-нибудь понять… И Званцеву, должно быть, нелегко в такой обстановке отстаивать свои убеждения… Почему все-таки не пришел Дмитрий Изотович?

Геннадий подошел к дверям кабинета.

— Викентий Алексеевич! Вы не спите?

— Что тебе? — Профессор уже задремал.

— А вас… Вас не могут пересмотреть?

— Сумасшедший, — рассмеялся Викентий Алексеевич. — Полуночник ты… Чего спать мешаешь? Мы с тобой как-нибудь поговорим об этом подробней…

5

За две недели до экзаменов Геннадий в третий раз окончательно избрал себе специальность и подал документы на отделение востоковедения филологического факультета. После того как на собеседовании он прочитал рубаи Хайяма в переводе Фицджеральда и в своем, поспорив попутно с преподавателем о качестве переводов, экзамены были формальностью.

Первым его поздравил Всеволод Камов.

— Будем сколачивать крепкую комсомольскую группу, — сказал он. — Рекомендую тебя в бюро. Согласен?

— Как ты здесь очутился? — спросил Геннадий.

— Медаль. А что?

— Я не о том… Просто думал, что ты фармацевтом будешь… Значит, группу сколачиваем? Похвально. А ты кто такой?

— Ну ладно, давай без формальностей. Пока никто, но в райкоме есть мнение… Должны ведь мы вести подготовительную работу.

Камов был на факультете своим человеком. Геннадий только ахал, когда он мило провожал секретаршу до остановки или похлопывал по плечу лаборанта. Ну, пролаза! Когда он успел? Казалось, что Всеволод здесь уже несколько лет. Геннадий сначала подтрунивал над ним с оттенком недоброжелательности, а затем почти подружился. Пустомеля и трепач на деле оказался вовсе неплохим парнем. Он делал все шумно, бестолково, но искренне.

— Надо, понимаешь? — говорил он и бежал в деканат выхлопатывать то денежную помощь какому-нибудь бледнолицему парню, то путевку, то еще что-то.

А в конце первого курса Камов вдруг стал отцом-одиночкой. Это случилось столь же сокрушительно быстро, как и все, к чему Всеволод прикладывал руку. На соседней улице жили двойняшки, брат и сестра, учились в первом классе той школы, над которой шефствовал факультет, а точнее будет сказать, шефствовал Камов. Он устраивал там вечера и утренники, возился с ребятами на переменах, и Геннадий не раз уговаривал его бросить ко всем чертям востоковедение и перебраться в пединститут.

Мать у этих ребятишек умерла с полгода назад. Отец сначала был нежен и чадолюбив, потом запил горькую. И не как-нибудь, а всерьез, с драками и поножовщиной. Вмешалась общественность, собес, милиция и еще с десяток организаций, а ребята тем временем ревели от страха и голода.

Тогда Всеволод сгреб их в охапку и увез к матери на дачу, а сам явился в милицию и сказал, что пусть его судят и делают с ним что угодно, но детей он не отдаст и будет защищать их всеми доступными средствами.

Пока растерянная милиция пыталась наладить контакт со столь же растерянным наробразом, отец взломал винный ларек и был взят под стражу, а ребят стали устраивать в детские дома. Прожив у Камова две недели и вкусив от его забот, они подняли такой оглушительный крик, что Всеволод всерьез решил их усыновить.

6
{"b":"557833","o":1}