ЛитМир - Электронная Библиотека

– А мы, девушки, состоим в качестве военнослужащих медбытчасти. Она формируется ещё медленнее, чем сотни.

Годар промолчал, удовлетворённый и ответом на немой вопрос о «качестве». В порыве благодарной откровенности он выпалил вопрос, обращаемый обычно к близким друзьям:

– Как ты думаешь, люди собираются для того, чтобы делать дело или делают дело для того, чтобы собираться?

– Сходи утром на площадь, присмотрись к Флагу и выбери себе цвет, – выдала Лана идею, притянутую к привеску в форме легенды. Засмеявшись, она обвила всё его наглухо застёгнутое туловище. – А знаешь, язык фей сохранился в текстах старинных песен. Только мы позабыли значения слов. И поём эти песни, не понимая.

Звон бокалов, звуки голосов и шагов напоминали шум перебиваемого ветром дождя. Он окружал их, не касаясь. И вдруг некто встал на четвереньки и посмотрел на их убежище оттуда – из дождя.

– Иди к нам, Ник, – поманила Лана.

Ник, выгнув спину, грациозно переместил все четыре конечности и повис над ними в позе отжимающегося атлета.

– Годарчик, посмотри, пожалуйста, что у меня в рукаве, – попросил он ласково.

Годар похлопал его по рукаву мундира, нащупал плоский круглый предмет и попробовал извлечь, нырнув в рукав ладонью. Не получилось. Годар нырнул ещё раз, уже под рукав сорочки, и извлёк карманные серебряные часы с цепочкой.

– На память. В знак дружбы, – скромно сказал Ник. Другой рукав он предложил Лане, и та извлекла золотой медальон с изображением Мадонны.

Ник, протяжно вздохнув, плавно опустил туловище, принакрыв обоих грудью. Теперь они с Ланой касались друг друга плечами Ника. По запястью Годара разливалось тепло – этой частью руки он коснулся горячей кожи товарища. Нырнув в рукав Алого витязя за медальоном, Лана тоже запечатлела на запястье его прикосновение, и Годар теперь чувствовал близость Ланы, как никогда.

Шум дождя ушёл ещё дальше. Потом ушёл и Ник. Но сразу же вслед за тем, как Ник, выбравшись из-за стола, поднялся с четверенек, шум дождя распался на звон бокалов, звуки голосов и шагов.

Шумы и звуки проникали отовсюду, подобно плотным каплям, которые можно было не только слышать, но и смутно видеть. Самой большой каплей был невнятный, взбудораженный голос Давласа. Обращаясь к Нику, Бежевый витязь вытягивал признание в краже из кафе в Суэнском переулке ящика шампанского. Ник охотно сознался, и воспоминание о совместной проделке стало для присутствующих признанием в давнем знакомстве. Выяснилось, что Ник и Давлас сдвигали бокалы ещё до назначения в войско. В ход пошли подробности других поделок, во время чего обоим изменила память. Вернувшись медленно к первой проделке, каждый вспомнил, что выпил большую часть содержимого ящика, с кражи которого завязалось знакомство, и теперь, чтобы решить, кому досталась меньшая часть, приятели потребовали такой же ящик. Кто-то побежал в подвал. Ноги замельтешили…

На стол водрузили что-то тяжело-звонкое. Раздались смешки, и началось азартное состязание. Лана несколько раз порывалась присоединиться к болельщикам, но Годар удерживал её за талию.

Он не запомнил, сколько это длилось.

Давлас произносил длинные велеречивые тосты. Ник встречал их остроумными афоризмами, а в тостах был краток.

Давлас затягивал застольные песни. Ник принимался затягивать арии из оперетт.

Потом внимание присутствующих рассеялось, и диалог Давласа и Ника заволокло шумом других голосов, обращённых к разным собеседникам. Теперь ряды звуков распались на какофонию из обрывка фразы, вскрика упавшей вилки, бархатного шуршания скомканной салфетки… Руки Годара ныли от напряжения. Но Лана напряглась сильней и всё-таки вырвалась. Она словно подстерегла момент, когда Давлас, свесившись со стула, стал медленно сползать на пол. Тело его соскользнуло ей на руки. Стул упал тоже. Прежде, чем забыться сном, Бежевый витязь оттолкнул его ногой.

Ник стоял спиной к этой картине, напряжённо удерживая подчёркнуто правильную осанку. Из-за плеча его выглядывали сердитые девичьи глаза.

Выбравшись из-за стола на свой стул, Годар долго потягивал стакан газировки. Потом наложил салату в тарелку. Украдкой он посматривал на хлопочущую над Давласом Лану. Бежевый витязь морщился, вздрагивал во сне, ронял капли пота ей на ладони. Лана нежно поглаживала его по щеке, и Годар ощущал мокрую щетину на ладони у себя. Раздражение шло от руки и подступало к сердцу, делая его бег громким, тяжеловесным. Он нервно сцепил и разжал пальцы. Один раз, другой… Снова заиграла музыка.

Чтобы отмахнуться от досады, он влился в группу танцующих, сунулся вслепую, ведомый нежной мелодией, туда, где проходил прежде коридор из прозрачных тел-душ, нащупал его равнодушное тепло и, проскочив некий свободный отрезок, свернул за угол, в другой коридор, не почувствовав, однако, никакой разницы.

Годар и коридоры брели друг сквозь друга, словно задумавшиеся, отрешённые странники-одиночки. Стены проскакивали сквозь него так легко, будто он внутренне расступался. Он уже не хотел этой лёгкости, но стены не хотели иметь его в качестве преграды. «Упереться во что-нибудь грудью! Упереться во что-нибудь грудью!» – застучало в висках. Ладонь, оскорблённая щетиной Давласа, несколько раз свернулась и распрямилась. Сжимая кулаки, он терзал ногтями собственную кожу. Он горел желанием садануть кулаком в стену, но стены нигде не было: все пути и закоулки открылись, словно безразличные жёны.

Вдруг он напоролся на плотноватую стену и от неожиданности застыл, как вкопанный. Тонкая волокнистая преграда легла, наконец, на грудь, но ощущение, возникшее от неожиданно сбывшегося желания, было таким привычным и – одновременно – чужим, что он прорвал заслон без усилия, без сожаления и двинулся дальше.

Стенка, в которой он смутно разглядел девушку, танцевавшую до того с Ником, прильнула к нему сзади, застопорив обратную дорогу. Однако Годар, нарочно развернувшись, ещё раз прошёл сквозь неё. Во второй раз было не так упруго: стенка стала похожа на сорванную вуаль, сползшую на пол по его одежде. Досадуя на собственную жестокость, он развернулся, и, пройдя вновь некий свободный отрезок, во что-то упёрся: настырное и увёртливое одновременно. Он прорвал, не прилагая ни малейших усилий, и этот препон, как ломают ветви, ломясь сквозь чащу, и лишь потом обнаруживают ссадины.

Каждая стенка, кидающаяся к нему на грудь, была ненужной, а та единственная стена, которую он искал, пролетела бы сквозь него, как пуля, не убив только потому, что лабиринт, который они все составляли, всё-таки был бесплотным.

Некоторые стены вставали перед Годаром просто так; другие – нарочно, думая, что смогут преградить дорогу к единственно-необходимой преграде, и эти последние стали противны.

Отдалённо закуковала кукушка на часах. Вспомнился попугай, которого захотелось размазать по стене. Но вслед за смолкшей кукушкой замолкла и музыка.

Годар – мрачный, осунувшийся – посмотрел вокруг себя и не увидел никакого лабиринта: рядом были подуставшие офицеры и дамы, прервавшие танец так же вдруг – сникающие, со следами неудовольствия на лицах.

Лана, бывшая, как оказалось, совсем близко, на расстоянии протянутой руки, тронула его за рукав:

– Я сошью тебе мундир сама. Следуй за мной, – велела она совершенно белыми губами.

Годар понял, что каким-то образом танцевал и с нею тоже.

Поражённый, терзаемый раскаянием, он блаженно двинулся за своей неузнанной…

Пустая койка в огромной общей спальне, в ряду многих других, таких же одинаково-узких, убранных серыми покрывалами, приняла их, как два случайно слипшихся листа, отпавших от искусственного плюща, что свисал, цепляясь за бра, со всех стен.

Он снял с неё платье одним рывком, обнял за талию и, прильнув на долю секунды щекой к груди, отпрянул, словно его огрели по лбу поленом. Талия, грудь, шея да и, похоже, все другие прелести, были покрыты не кожей, по-женски тонкой и бархатистой, а, скорее, суховатой древесной корой.

Однако Годар не выпустил девушку из объятий, решив довести начатое до конца.

8
{"b":"55802","o":1}