ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Ситуацию значительно осложняло наличие часов с боем. Ровно в 12 они поднимали перезвон на весь дом, каждый раз закладывая меня с потрохами. У моей мамули сон, к сожалению, очень чуткий. Поэтому от боя часов она частично просыпалась и делала вывод, что дочь опять где-то шляется, тут же засыпая снова. И тогда уже не имело значения, пришла я в пять минут первого или около часа. Мамуля уже успела заснуть снова, пробуждаясь только по факту моего прихода и устраивая образцово-показательную воспитательную беседу. А я начинала с бешеным упорством оправдываться, если мне не удавалось тихонько, словно мышке, проскользнуть в свою комнату. Эта сцена давным-давно уже была отрепетирована, разыграна по нотам, все актеры знали назубок свои роли.

Нет, мамуля у меня хорошая, просто замечательная, очень добрая и заботливая. Умудренная жизненным опытом, она очень часто давала дельные советы из серии «по жизни» моим подругам, адекватно воспринимая их как взрослых и самостоятельных людей. Что же касается меня, то тут ее попросту переклинивало, и иначе, как к девочке, только что научившейся самостоятельно одеваться и причесываться, она ко мне не относилась. А прийти вовремя что на работу, что домой для меня всегда было большой проблемой.

Что касается папули, то он всегда отличался богатырским сном, которому не могла бы помешать и батарея гаубиц Д-30, дислоцированных прямо под окном. Так что вопросы насчет домашней дисциплины и морального облика я решала исключительно с мамой.

И вот сегодня я решила, что мне можно все. Вместо того, чтобы потихоньку открыть ключом входную дверь и ужиком проскользнуть в свою комнату, я принялась трезвонить в дверной звонок. Естественно, папулиному сну это не могло помешать никоим образом, зато мамуля тут же подскочила.

Мама недавно посетила парикмахерскую и, стараясь сберечь прическу, спала в чем-то вроде марлевого чепчика. В огромной, до пят, широкой ночной рубахе и в этом пышном и забавном чепчике моя не очень крупная мамочка выглядела представительно и даже, пожалуй, величественно, напоминая диковинную шахматную фигуру. Открыв дверь, она тут же начала дежурным образом меня отчитывать:

— Ты всякою совесть потеряла, дочь! Мало того, что блындаешься неизвестно с кем и неизвестно где, так еще и… — мамуля завелась всерьез и надолго. Я мужественно подавила в себе желание возразить, что с кем я блындаюсь, ей очень даже хорошо известно. — …поспать не даешь бедным пожилым родителям…

Я вела себя совсем неадекватно. Вместо того, чтобы оправдываться, как я это обычно делала, я молчала, расхаживая по квартире и всюду включая свет. Мамуля перестала вообще что-либо понимать в происходящем и ругала меня уже только по инерции:

— Ты бы хоть раз подумала о том, что я не могу толком уснуть, пока тебя нет, — продолжала она, а я тем временем подошла к бару, достала оттуда две рюмахи и заветную бутылочку токайского, которая осталась еще с времен, предшествующих сухому закону.

— Ты никогда не помнишь о том, что я волнуюсь за тебя, — мамуля заметно сбавляла обороты, совершено не понимая, что происходит. Ее тирады звучали все тише, а голосе явно проскакивало недоумение.

— Я же сколько раз говорила те… — она замолчала на полуслове и воззрилась на меня, округлив глаза, когда я налила вино в рюмки и одну протянула ей.

— Мам, Сережа сделал мне предложение — наконец-то заговорила я.

Мамулины глаза стали еще круглее, если это только было возможно. Залпом, словно водку, выпила она вино и протянула мне пустую рюмку:

— Еще!

* * *

А буквально пару дней спустя произошло еще одно памятное событие. К нам в лабораторию прислали по распределению дипломника. Точнее их, дипломников, было трое из одной институтской группы, и всех распределили по разным лабораториям. Один, Олежка, попал в мою, Андрей — в соседнюю, а Коля — в Наташкину. Но так получилось, что раз в нашей лаборатории можно было курить прямо в комнате, все трое кучковались именно у нас. Классные, веселые ребята, они сразу внесли струю свежего воздуха в нашу затхлую атмосферу.

События всегда происходят пачками.

Спустя день или два наконец-то вышел с больничного Барбосс. Был он какой-то странный, сумрачный.

Обычно шеф, хотя и был очень неприятным и авторитарным типом, любил и чайку попить, и сигареткой побаловаться, а уж о том, чтобы пропустить 100-200 граммов, и говорить не стоит. Очень уважал он это дело. Был он значительно выше среднего роста, широкоплечий и подтянутый. Разменял уже пятый десяток, но его роскошной темно-русой шевелюре можно было только позавидовать. При этом он ценил хорошую шутку, анекдот, в общем, любил посмеяться, сотрясая стены лаборатории громовым хохотом. В общем, если не считать работы и некоторой заподлистости натуры, первое внешнее впечатление производил на всех исключительно положительное.

А тут словно подменили. Морда лица какая-то серая, сам поникший, даже как будто ростом меньше стал. Пришел и аккуратненько зашился в своем кабинете, даже не пришел поруководить.

Обычно процесс его руководства выражался в том, что он подходил к кому-то из работающих, долго стоял и смотрел, а потом произносил одну из двух сакраментальных фраз: «Бойцы, как-то надо…» либо «Бойцы, ну что вы как хильцы!», после чего удалялся в личный кабинет.

И вот, не получив привычных указаний, все явно ощущали некий дискомфорт. Даже к новому дипломнику он отнесся с прохладцей, не повел Олежку к стенду, где были отражены успехи лаборатории за последние несколько лет и планы на период вплоть до построения коммунизма. Или капитализма, кто его сейчас разберет. Эту процедуру проходил каждый новоиспеченный дипломник, в том числе и я, на потеху старожилам. Особо ехидные, типа Льва Саныча, уже предвкушали развлечение в середине декабря, которое повторялось из года в год, благо мало кто из дипломников задерживался в последующем под руководством Барбосса в силу подлости натуры последнего. А один молодой специалист, Юрой его зовут, настолько не нашел с ним общего языка, что даже умудрился получить от шефа характеристику, в которой были такие слова: «Не достоин звания советского инженера». Это, впрочем, не помешало ему впоследствии стать одним из самых высококвалифицированных и уважаемых специалистов института. Правда, в другой лаборатории. Только такая кретинка, как я могла здесь остаться и еще пытаться что-то сделать. Исключительно из любви к физике.

А тут спектакль, который все уже давно предвкусили, не состоялся. Это было не просто неприятно, это было странно и непонятно. К тому же еще Наташка подлила масла в огонь:

— Слушай, что с вашим шефом стряслось такое?

— Да болел он, только с больничного вышел. А что?

— А то, что мой завлаб пришел сегодня с вылупленными глазами и странной улыбкой и сообщил, что ваш говорил с директором, получил от него добро и сейчас изо всех сил создает в институте добровольное общество борьбы за трезвость под собственным председательством, — торжествующе вывалила новости подруга.

Следующие минут пять персонал нашей лаборатории больше всего напоминал музей восковых фигур мадам Тюссо. Первым пришел в себя Лев Саныч:

— Ну что ж, «Резвость — норма жизни», — философски пожал он плечами, перефразировав лозунг Горбачева.

А ведь виновата во всем была я и только я со своими полетами по лаборатории. Что ж, я лишний раз убедилась в том, что прошлое нельзя оставить в прошлом. Значит, нужно учиться жить с его грузом.

* * *

— Ты уже своим говорила? — сразу поинтересовался Сережа.

— Ага.

— Ну и как они отреагировали? — Сережа заметно нервничал.

— Да не волнуйся ты, все нормально. Мы с мамой даже токайского по этому поводу выпили, — улыбалась я. — Принципиальное согласие получено. Только настаивают, чтобы мы не пороли горячку, немного присмотрелись друг к другу и не мчались в ЗАГС сломя голову.

— А сколько надо присматриваться? — судя по всему, Сережа был готов именно к этому, бежать в ЗАГС прямо сейчас.

31
{"b":"55830","o":1}