ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Все произошло только вчера и было еще свежо в памяти. Домой тогда пришел раньше Климцова. Из приоткрытой двери в кухню распространялись вкусные запахи, щекотавшие нос. У меня было хорошее настроение. Ксения Петровна вышла с кастрюлей, осторожно ступая на больную негнущуюся ногу. Я поздоровался.

-- Здравствуй, здравствуй! -- скороговоркой проговорила она и скрылась в своей комнате.

Мне почудилась в ее ответе сдержанность. К тому же Ксения Петровна обычно всегда называла меня по имени, а тут только это быстрое "здравствуй". Может быть, торопится? Адъютант дивизиона любил, чтоб на столе его ждал обед. "А если что-нибудь у них с Наташкой вышло?" -- мелькнула запоздалая мысль.

Наташка читала у стола, поджав на табуретке ноги и спрятав их под полами халата.

-- Ты раньше сегодня? Что случилось? -- не меняя позы, спросила она.

Взгляд мой, точно нарочно, уперся в правый лацкан ее халата. Может быть, так неудачно падал свет, но мне показалось, что лацкан был залит чем-то жирным и лоснился.

-- С Ксенией Петровной у вас что-нибудь произошло? -- внезапно раздражаясь, спросил я, не отвечая на вопрос Наташки. -- Настроение у нее плохое.

-- Не знаю. -- Она передернула плечами. -- Разве из-за этих цыплят обиделась?

-- Каких цыплят?

Она оторвалась от книги, пояснила: в этот день была ее очередь ехать за продуктами в город. Там-то Наташка и купила случайно двух цыплят.

-- Приехала, а она с обидой: "Жаль, мне не купили..."

-- Отдала бы одного, поделилась.

-- Из кастрюли вытащить? Не заказывала. -- Наташка поджала губы. --Ненавижу упреки... Так ей и сказала.

-- Как ты можешь так? Она -- пожилая женщина, инвалид... -- Поднявшись с табуретки, я смотрел на нее -- взгляд снова наткнулся на жирный отворот халата. Острое раздражение захлестнуло меня. -- И потом... когда ты снимешь этот халат? Он же грязный.

-- Халат? Грязный?.. -- тихо, в замешательстве переспросила она. Расширенные глаза ее быстро налились слезами.

Наташка уткнулась лицом в книгу на столе, а я отошел к окну.

В голубом высоком небе над лесом и городком громоздились облака, точно застывшие клубы дыма. Им было там просторно, свободно и, должно быть, легко плыть... Наташка позади, кажется, плакала беззвучно, и моя обида мигом выветрилась, вместо нее испытывал угрызения совести, корил себя в душе. Конечно, виноват: убеждать надо, доказывать, в чем не права, учить, но тонко, деликатно -- это я понимал, -- а тут дернуло за язык с этим халатом!..

-- Ладно, Наташа... Будет сердиться! -- Обернулся: -- Сама-то ты обедала?

Она упорно молчала, хотя я добивался ответа. Потом вдруг с надломом, резко сказала:

-- Не могу, понимаешь? Не могу... Этот запах керосина бочки меня преследует, снится! И ты... только красивые слова!

Вот тебе на! Даже растерялся: действительно не понимаю? Я начал ее успокаивать, целовать мокрое лицо.

"А что теперь будет?" -- думал я, перебирая в памяти разговор с Андроновым и замполитом в канцелярии: "Фортель не может выкинуть?" Разве только в этом дело? Поистине все в жизни взаимосвязано. Кто-то, где-то всего только на одну единицу меньше написал на бумаге, в так называемой разнарядке, и сразу за этим последовала цепь событий. Волна их докатилась и до тебя, Перваков! И кто скажет -- как эти события изменили, куда повернули колесо твоей судьбы: к лучшему? к худшему? Что там дальше, в будущем, ждет тебя за ними? Знать бы, увидеть... Одно ясно: впереди, до академии, еще год. Служба, готовность, боевое дежурство и вот -- прибор объективного контроля...

Детский плач, долетевший в открытую форточку, заставил меня остановиться. Я оказался возле дома Ивашкина. Ребенок плакал надсадно, с хриплыми нотками, должно быть, плакал давно. "Ивашкин-то дома?" В этот день я не видел его ни на утреннем разводе, ни на позиции. Еще не отдавая отчета, зачем так делаю, шагнул на крыльцо...

Ивашкин ходил по комнате вокруг стола с ребенком на руках. Он был одет по-домашнему -- в нижней расстегнутой рубашке, в бриджах, заправленных в коричневые носки, в тапочках-шлепанцах. Ребенок, закутанный в пеленки, извивался у него на руках. В сумрачной комнате пахло кислым молоком, пеленками, разбросанными на диване, столе, на кроватке.

Ивашкин обернулся, смешанное чувство удивления и радости мелькнуло на его лице.

-- Заходи, Константин, заходи.

Он положил ребенка в кровать, сунул ему в рот бутылочку с молоком, и тот разом умолк.

-- Ты уж извини за беспорядок, -- растерянно сказал Ивашкин, торопливо собирая разбросанные пеленки и учебники. -- Вот один управляюсь... воюем с Василием. Ишь замолчал! -- вдруг удивился он.

-- Давно надо было соску дать, -- посоветовал я.

-- Давал! Куда там, не брал, a вот сейчас сдался. Тонкая психология!

Обхватив обеими ручонками бутылку, малыш сердито сосал, сучил от удовольствия ногами. По его телу под распашонкой, по лицу рассыпались блекло-красные, будто от ожогов, пятна. Чувство острой жалости шевельнуло мне душу. Собрав с дивана все, Ивашкин пригласил сесть. А сам все хлопотал, выходил в коридор, возвращался, расспрашивал о занятиях, проверке станции: как там сработал без него оператор?

Потом присел рядом на диван, положив на колени руки, тоже, как и лицо, в тусклых блестках веснушек, облегченно вздохнул.

-- Трудно, Андрей? -- спросил я и тут же понял: спросил глупо. "Будто сам не вижу! Первый раз с человеком встречаюсь?"

Ребенок выпустил бутылку, засопел, гримаса неудовольствия изобразилась на личике. Поднявшись и отыскав закатившуюся бутылку, Ивашкин сунул ее ребенку, причмокнул губами и как-то охотно согласился:

-- Трудно. Но ничего. Вот только выкарабкаться нам из этих болезней... Правда, Васек?

Ребенок, словно понимающе, задергал ножками.

-- Выкарабкаешься теперь, -- заметил я с неожиданной легкостью, хотя несколько минут назад думал, что сказать об этом будет трудно. -- В город переедешь... Разговор сейчас с Андроновым был. Тебе "добро" в академию, мне семафор перед носом перекрыли. Год еще ждать.

-- Как ждать? -- Ивашкин вопросительно уставился на меня. -- Разве одно место? -- Он потер лоб, заговорил, будто думал вслух: -- Теперь понимаю... Подполковник, заходил час назад, спрашивал про планы, настроения. И сам вроде чем-то расстроен. А у меня Василь раскричался, хоть беги из дому. Ну и ничего я не понял.

Вид у Ивашкина был сконфуженный, будто он сознавал свою вину за случившееся. Глаза в рамках красных припухших век внимательно смотрели на меня.

-- Вижу, ты огорчен, Костя. Честное слово, если бы у меня не предел по годам, остался бы, подождал. У Зины дела лучше, да и Василь идет на поправку.

Он говорил искренне, не роптал на свои трудности, хотя их у него одного было больше, чем у всех нас, техников, вместе взятых.

-- Ладно, Андрей. Переживем. Как с подготовкой?

Он застенчиво развел руками:

-- Слава богу, ничего, совсем плохо, как говорят в Татарии.

-- Смотри!

Мы еще потолковали об экзаменах: не очень-то много оставалось у него времени и возможностей.

Уходя от него, я вспомнил Буланкина. Какие все-таки разные люди бывают! Этот вот тихоня, а везет, помалкивает, еще и виноватым себя считает!

Уже за дверью я услышал, как ребенок снова заплакал. "Нет, не формально решали Андронов и Молозов! -- подумал я. -- И Наташка поймет".

11

Застал Наташу за необычным делом: она прибивала к стенке над кроватью ковер. Он был небольшой, но светлый, солнечный, с замысловатым восточным орнаментом. И хотя он пока еще держался только на одном гвозде, в комнате как будто сразу стало теплей и уютней. Меня удивил не только этот неизвестно откуда появившийся ковер, но и сама Наташка: исчез халат, коричневое в белых горошинках платье открывало шею и красивые белые руки с шелковистой кожей, подчеркивало ее по-девичьи стройную фигуру. В комнате распространился тонкий аромат духов. "Значит, подействовал вчерашний разговор, -- мелькнула мысль. Мне стало ее жаль. -- Подумаешь, важность -- халат! В конце концов и с цыплятами -- дело прошлое, Ксения Петровна снова ласкова и приветлива. Обернется -- обниму, поцелую", -- решил я, преднамеренно медленно снимая шинель у порога.

20
{"b":"55850","o":1}