ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Отличную текстурную клетку мы недорого сторговали у Ивана Страдивари: на ней хоть сидеть, хоть плясать можно. Рядом с Иваном стоял невысокий чернявый мужичок.

- Знаешь, кто это? - толкнул меня в бок Эдик, когда отошли. - Это сам Безгин.

- Да ты что! - О нем даже я слыхал. Его гитары звучат по всему свету. Почти у всех эстрадных звезд - его гитары. Он делал гитары Бичевской, Шевчуку, иеромонаху Роману, а также Комару и самому Высоцкому.

Подошли трое казаков, в голубых фуражках с красными околышами, с плетками за голенищами. "Чурок гоняют!" - прошелестело над рынком. Казаки громко разговаривали:

- Поганое время сейчас - предатели и ничтожества пытаются жать там, где не сеяли.

- Ну так что ж! Стоять надо твердо - даже в грязи!

Один из казаков взял из рук Безгина гитару. Поставив хромовый сапог на ящик, заиграл:

Седлайте мне коня лихого,

Черкесским убранным седлом,

Я сяду, сяду и поеду

В чужие, дальние края.

Быть мож, винтовка-карабинка

Убьет меня из-под куста,

А шашка, шашка-лиходейка

Рассадит череп до седла...

Мы подошли к соловьятникам. Я открыл коробочку, вынул оттуда Кирюху, развернул, посадил в клетку, отрегулировал звук на полную мощность, сказал:

- Леня! Любимый!

Ох и рванул же он! Это был не свист, это был рев, - похоже, именно так в свое время и озоровал на больших дорогах Соловей Разбойник, - он потряс всех на рынке. Все бросили торг и столпились вокруг меня и Эдика. Соловей вокалил минут десять, он спел полную классическую песню - вряд ли у кого из соловьятников был певец с подобной песней. он пел так громко и отчетливо, так мощно, что, говорят, было слышно даже на остановке за рынком, хотя там гремели трамваи и ревели машины.

И все-таки стоило мне сказать, что соловей не настоящий, а кибернетический, все быстро, как по команде, разошлись, и никто, кроме Знатока и Брехуна, не сказал ничего. Машина, дескать, что с нее взять... А те высказали неприятную, но важную для меня вещь: если послушать долго, сказали, то можно просчитать каждое следующее колено почти наверняка; высчитывается также некая закономерность в вариациях, а у живого, природного соловья, дескать, этого не просчитаешь ни под каким видом, ни в жизнь не определишь, какое колено будет в следующее мгновение, живой всякий раз импровизирует, никогда не повторяясь, а тут - запросто просчитывается, словно и не русский это соловей, а западный - к примеру, австрийский, который поет по-немецки пунктуально и как по нотам, - а то, может, и вообще какой-нибудь соловей Гафиза, который только называется соловьем... Конечно же, говорили такое они из чистой зависти, однако доля правды, и большая, в их словах была - и слава Богу, и спасибо им за критику. Ибо в искусстве, как и в природе, нет плохого или хорошего, добавил Эдик, а есть сильное и слабое - и сильный всегда прав. Таков закон природы. С этим оставалось только соглашаться и пытаться устранять слабину.

Дома я засел за книги и прочитал, чем отличаются наши, восточные, русские соловьи от прочих. Вот, оказывается, что писали об этом еще в прошлом веке: "Соловья можно назвать олицетворением истинного таланта: у него выдающееся дарование сочетается со скромной внешностью. В то же время соловей знает себе цену: он держится с достоинством, все движения его обдуманны, в них нет суетности и вертлявости. Одним нравится сила, достоинство, глубина и торжественность песни восточного певца, другим мелодия западного виртуоза. Восточный между коленами не делает пауз, а незаметно, с уверенностью и силою переходит от одного колена к другому; колена же второго отделяются одно от другого продолжительными перерывами. У восточного соловья колена отличаются звонкостью, полнотой и силою звука, у западного, наоборот, колена плавные, тягучие; последний сливает ноты, а первый, напротив, отбивает их; у второго в коленах слышится нежно-игривое аллегро, у первого - величественное анданте".

Пришлось связаться с гением-программистом (кроме шуток!) Аркашей, который недавно вернулся из Израиля в полном разочаровании от Святой Земли и измученный дичайшей ностальгией. я связался с ним, "поклонился", и за полупроводниковую, совсем новую плату и две книжки по кибернетике он "закачал" в моего Кирюху такую хитромудрую программу, с такими вариациями, которую, как он божился, просчитать совершенно невозможно и без бутылки ни в жизнь не постичь. Я намек понял и хотел было присовокупить еще и бутылку "Русской", но Аркаша водку категорически отверг, сказав: "Черт знает, из чего ее сейчас делают!" И предложил купить самогону у одной бабки в его дворе, у нее же можно приобрести и огурцов на закусь. "ни в коем разе не бери бананы у барыг, - предупредил, - их хранят в моргах, вместе с покойниками". Откуда знает? А вот знает...

Я выполнил его пожелания, и вскоре мы сидели в его ободранной холостяцкой богемной квартире, похожей на берлогу, и слушали Кирюху. Ах, чудо, а не машина! Не Кирюха, а - Карузо! Я так возгордился, что создал это чудо техники, это сокровище бесценное, что меня даже хмель не брал, хотя самогон был отменный - горел, как бензин. Ах, что за колена выделывал мой кибернетический соловей - куда там живым! выделывал, стервец, импровизируя беспрестанно, даже, может, излишне, он делал отличного "журавлика": кру-кру и превосходную выдавал "пеструшку": кру-ти, ци-кру. от раскатов и от толчков окна звенели, как от канонады, а какой у него дроздовый флейтовый накрик получался - просто кайф! Его хлыстовые раскаты и стукотни неслись через открытую балконную дверь, и во дворе, под балконом, собралась толпа удивленных зевак, но мы уже вполуха слушали его, - мы сидели, обнявшись, и Аркаша говорил, что хоть в нашей растрепанной стране конституция и завалилась за шкаф, но это наша страна, наша родина-мать, черт бы побрал, а матерей не выбирают, и мать бывает только одна. Его слова мне казались настолько хороши, что их хотелось повторять... А соловей, вражина, жарил! А соловей, Кирюха мой, - ревел!

* * *

Я не ехал на хутор - я туда летел. Всю дорогу выглядывал в окно, отмечал, сколько уже проехали и сколько еще осталось. В памяти проплывали те чудесные десять дней, которые провел вместе с Тамарой. Каждый день с утра работал в огороде, а потом шел на кордон, и мы выходили в лес слушать и записывать соловьев. Она рассказывала самое сокровенное из жизни этих достаточно скрытных птиц, их интимную, так сказать, жизнь.

5
{"b":"55864","o":1}