ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Распредели опять народ

По сословиям, гильдиям, цехам.

Священной империи Римской верни

Былую жизнь, если надо,

Верни нам самую смрадную гниль,

Всю рухлядь маскарада.

Верни все прелести средних веков,

Которые миром забыты,-

Я все стерплю, пускай лишь уйдут

Проклятые гермафродиты,

Это штиблетное рыцарство,

Мешанина с нелепой прикрасой,

Готический бред и новейшая ложь,

А вместе -- ни рыба ни мясо.

Ударь по театральным шутам!

Прихлопни балаганы,

Где пародируют старину!

Приди, король долгожданный!"

ГЛАВА XVIII

Минден -- грозная крепость. Он

Вооружен до предела.

Но с прусскими крепостями я

Неохотно имею дело.

Мы прибыли в сумерки. По мосту

Карета, гремя, прокатила.

Зловеще стонали бревна под ней,

Зияли рвы, как могила.

Огромные башни с вышины

Грозили мне сурово,

Ворота с визгом поднялись

И с визгом обрушились снова.

Ах, сердце дрогнуло мое!

Так сердце Одиссея,

Когда завалил пещеру циклоп,

Дрожало, холодея.

Капрал опросил нас: кто мы? и куда?

Какую преследуем цель мы?

"Я -- врач глазной, зовусь "Никто",

Срезаю гигантам бельмы".

В гостинице стало мне дурно совсем,

Еда комком застревала.

Я лег в постель, но сон бежал,

Давили грудь одеяла.

Над широкой пуховой постелью с боков

По красной камчатной гардине -

Поблекший золотой балдахин

И грязная кисть посредине.

Проклятая кисть! Она мне всю ночь,

Всю ночь не давала покою.

Она дамокловым мечом

Висела надо мною.

И вдруг, змеей оборотясь,

Шипела, сползая со свода:

"Ты в крепость заточен навек,

Отсюда нет исхода!"

"О, только бы возвратиться домой,-

Шептал я в смертельном испуге,-

В Париж, в Faubourg Poissoniere,

К моей любимой супруге!"

Порою кто-то по лбу моему

Рукой проводил железной,

Жандармы в саванах гробовых,

Как призраки, у постели

Теснились белой, страшной толпой,

И где-то цепи гремели.

И призраки повлекли меня

В провал глухими тропами,

И вдруг к отвесной черной скале

Я был прикован цепями.

Ты здесь, проклятая, грязная кисть!

Я чувствовал, гаснет мой разум:

Когтистый коршун кружил надо мной,

Грозя мне скошенным глазом.

Он дьявольски схож был с прусским орлом,

Он в грудь мне когтями впивался,

Он хищным клювом печень рвал -

Я плакал, стонал, я метался.

Я мучился долго, но крикнул петух,

И кончился бред неотвязный:

Я в Мивдене, в потной постели, без сил

Лежал под кистью грязной.

Я с экстренной почтой выехал прочь

И с легким чувством свободы

Вздохнул на Бюкебургской земле,

На вольном лоне природы.

ГЛАВА XIX

Тебя погубила ошибка, Дантон,

И это для всех наука:

Отчизну с собой на подошвах унесть

Совсем не хитрая штука

Клянусь, полкняжества Бюкебург

Мне облепило ноги.

Во весь мой век я не видал

Такой проклятой дороги.

Я в Бюкебурге на улице слез,

Чтоб осмотреть мимоходом

Гнездо, где свет узрел мой дед:

Моя бабка -- из Гамбурга родом.

В Ганновер я прибыл в обед и, велев

Штиблеты начистить до блеска,

Пошел осматривать город. Люблю,

Чтоб пользу давала поездка.

О, господи, как прилизано все!

Ни мусора, ни пыли!

И богатейшие зданья везде

В весьма импозантном стиле.

Особенно площадь понравилась мне -

Тут что ни дом, то диво!

Живет здесь король, стоит здесь дворец,

Он выглядит очень красиво -

Дворец, конечно! У входа в портал

Стоит караул парадный:

Мундиры -- красные, ружья -- к ноге,

Вид грозный и кровожадный.

Мой чичероне сказал: "Здесь живет

Эрнст-Август анахоретом -

Знатнейший торий, британский лорд;

Он стар, но бодр не по летам.

Он идиллически здесь живет,-

Вернее драбантов железных

Его охраняет трусливый нрав

Сограждан его любезных.

Я с ним встречаюсь. На скучный сан

Изливает он сотни жалоб;

Говорит, что ему на посту короля

Не в Ганновере быть надлежало б.

Привыкнув к английским масштабам, он

У нас изнывает от скуки.

Ему досаждает сплин. Боюсь,

На себя наложит он руки.

Я как-то его у камина застал,-

Печальный, он в полумраке

Рукой августейшей готовил клистир

Своей занемогшей собаке".

ГЛАВА XX

Из Гарбурга меньше чем через час

Я выехал в Гамбург. Смеркалось.

В мерцанье звезд был тихий привет,

А в воздухе -- томная вялость.

Мне дома открыла двери мать,

Испуганно взглянула

И вдруг, от счастья просияв,

Руками громко всплеснула:

"Сыночек мой! Тринадцать лет

Я без тебя скучала.

Ты, верно, страшно хочешь есть?

Что тебе дать сначала?

Быть может, рыбу и гуся,

А после апельсины?"

"Давай и рыбу и гуся,

А после апельсины!"

Я стал уплетать с аппетитом, а мать

Суетилась с улыбкой счастливой,

Задавала один вопрос за другим,

Иной -- весьма щекотливый.

"Сыночек, кто же за тобой

Ходил все эти годы?

Твоя жена умеет шить,

Варить, вести расходы?"

"Прекрасная рыба, матушка, но

Расспросы -- после обеда;

Я костью, того и гляди, подавлюсь,

Какая ж тут, право, беседа!"

Едва прикончил я рыбу мою,

И гусь подоспел с подливой.

Мать снова расспрашивать стала, и вновь

Вопрос был весьма щекотливый:

"Сынок, в какой стране житье

Всех лучше? При сравненье

Какому народу -- французам иль нам -

Отдашь ты предпочтенье?"

"Вот видишь ли, мама, немецкий гусь

Хорош; рассуждая строго,

Французы нас только в начинке забьют,

И соус их лучше намного".

Откланялся вскоре и гусь, и тогда,

Свои предлагая услуги,

Явились ко мне апельсины. Я съел

Десяток без всякой натуги.

Тут снова с большим благодушьем меня

Расспрашивать стала старушка.

Иной вопрос был так хитер -

Ни дать ни взять ловушка.

"Ну, а политикой, сынок,

Ты занят с прежним рвеньем?

В какой ты партии теперь?

Ты тот же по убежденьям?"

"Ах, матушка, апельсины все

Прекрасны, без оговорки.

Я с наслажденьем пью их сок

И оставляю корки".

ГЛАВА XXI

Полусгоревший город наш

Отстраивают ныне.

Как недостриженный пудель, стоит

Мой Гамбург в тяжком сплине.

Не стало многих улиц в нем,

Напрасно их ищу я.

Где дом, в котором я познал

Запретный плод поцелуя?

Где та печатня, куда я сдавал

"Картины путевые"?

А тот приветливый погребок,

Где устриц вкусил я впервые?

А где же Дрекваль, мой Дрекваль где?

Исчез, и следы его стерты.

Где павильон, в котором я

Едал несравненные торты?

И ратуша где, в которой сенат

И бюргерство восседало?

Все без остатка пожрал огонь,

И нашей святыни не стало.

С тех пор продолжают люди стонать

И с горечью во взоре

Передают про грозный пожар

Десятки страшных историй:

"Горело сразу со всех сторон,

Все скрылось в черном дыме.

Колокольни с грохотом рушились в прах,

И пламя вставало над ними.

И старая биржа сгорела дотла,

А там, как всем известно,

Веками работали наши отцы

Насколько можно честно.

Душа золотая города -- банк

И книги, куда внесли мы

Стоимость каждого из горожан,

Хвала творцу, невредимы.

Для нас собирали деньги везде,

И в отдаленнейших зонах.

5
{"b":"55874","o":1}