ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Прекрасное дело! Чистый барыш

Исчислен в восьми миллионах.

К нам отовсюду деньги шли -

По землям и по водам;

Мы принимали всякий дар,-

Нельзя же швыряться доходом!

Постели, одежды сыпались нам,

И мясо, и хлеб, и бульоны,

А прусский король захотел даже вдруг

Прислать свои батальоны.

Ущерб матерьяльный покрыть удалось,

Мы раны вскоре залечим.

Но наш испуг, наш смертельный испуг!

Увы, оплатить его нечем!"

"Друзья -- сказал ободрительно я. -

Стонать и хныкать не дело.

Ведь Троя была городок поважней,

Однако тоже сгорела.

Вам надо отстроить свои дома,

Убрать со дворов отбросы,

Улучшить законы и обновить

Пожарные насосы.

Не сыпьте в ваш черепаховый суп

Так много кайеннского перца,

Не ешьте ваших карпов -- их жир

Весьма нездоров для сердца.

Индейки вам не повредят,

Но вас околпачит быстро

Та птица, что снесла яйцо

В парик самого бургомистра.

Сия фатальная птица, друзья,

Знакома вам, вероятно.

При мысли о ней вся пища идет

У меня из желудка обратно".

ГЛАВА ХХП

Заметней, чем город, тряхнуло людей,

Нет более грустной картины!

Все одряхлели и подались -

Ходячие руины!

Кто тощим был -- отощал совсем,

А жирный -- заплыл, как боров.

Состарились дети. У стариков

Явился детский норов.

Кто был теленком, тот теперь

Гуляет быком здоровенным.

Гусенок гордые перья надел

И сделался гусем отменным.

Старуха Гудель -- сплошной соблазн:

Прельстительней всякой сирены,

Добыла кудри чернее смолы

И зубы белее пены.

Лишь продавец бумаги, мой друг,

Не пал под гнетом событий.

Его волоса -- золотое руно:

Живой Иоанн Креститель.

N. N. промчался мимо меня,-

Казалось, он сильно взволнован,

Говорят, его погоревший ум

У Бибера был застрахован.

И старый цензор встретился мне,

Я был удивлен немало:

Он сильно сгорбился, одряхлел,

Судьба и его потрепала.

Мы долго друг другу руки трясли,

Старик прослезился мгновенно:

Ах, как он счастлив видеть меня!

Была превосходная сцена.

Не всех застал я -- кое-кто

Простился с юдолью земною.

Ах, даже Гумпелино мой

Не встретился больше со мною.

С души великой наконец

Земные ниспали оковы,

И светлым ангелом он воспарил

К престолу Иеговы.

Кривого Адониса я не нашел,

Хотя искал повсюду,-

На гамбургских улицах он продавал

Ночные горшки и посуду.

Саррас, несравненный пудель, издох.

А я охотно верю,

Что Камне отдал бы целый мешок

Поэтов за эту потерю.

Население Гамбурга с давних времен -

Евреи и христиане.

У них имеется общая страсть -

Придерживать грош в кармане.

Христиане весьма достойный народ:

Любой -- в гастрономии дока.

Обычно по векселю платят они

В канун последнего срока.

Евреи бывают двух родов

И чтут по-разному бога:

Для новых имеется новый храм,

Для старых, как встарь,-- синагога.

Новые даже свинину едят

И все -- оппозиционеры.

Они демократы, а старики -

Аристо-когтисты сверх меры.

Я старых люблю, я новых люблю,

Но -- милосердный боже! -

Популярная рыбка -- копченый шпрот

Мне несравненно дороже.

ГЛАВА XXIII

С великой Венецией Гамбург не мог

Поспорить и в прежние годы,

Но в Гамбурге погреб Лоренца есть,

Где устрицы -- высшей породы.

Мы с Кампе отправились в сей погребок,

Желая в уюте семейном

Часок-другой почесать языки

За устрицами и рейнвейном.

Нас ждало приятное общество там:

Меня заключили в объятья

Мой старый товарищ, добрый Шофпье,

И многие новые братья.

Там был и Вилле. Его лицо -

Альбом: на щеках бедняги

Академические враги

Расписались ударами шпаги.

Там был и Фукс, язычник слепой

И личный враг Иеговы.

Он верит лишь в Гегеля и заодно

Еще в Венеру Кановы.

Мой Кампе в полном блаженстве был,

Попав в амфитрионы,

Душевным миром сиял его взор,

Как лик просветленной мадонны.

С большим аппетитом Я устриц глотал,

Рейнвейном пользуясь часто,

И думал: "Кампе -- большой человек,

Он -- светоч издательской касты!

С другим издателем я б отощал,

Он выжал бы все мои силы,

А этот мне даже подносит вино,-

Я буду при нем до могилы.

Хвала творцу! Он, создав виноград,

За муки воздал нам сторицей,

И Юлиус Кампе в издатели мне

Дарован его десницей.

Хвала творцу и силе его

Вовеки, присно и ныне!

Он создал для нас рейнвейн на земле

И устриц в морской пучине.

Он создал лимоны, чтоб устриц мы

Кропили лимонным соком.

Блюди мой желудок, отец, в эту ночь,

Чтоб он не взыграл ненароком!"

Рейнвейн размягчает душу мою,

Сердечный разлад усмиряя,

И будит потребность в братской любви,

В утехах любовного рая.

И гонит меня из комнат блуждать

По улицам опустелым.

И душу тянет к иной душе

И к платьям таинственно белым.

И таешь от неги и страстной тоски

В предчувствии сладкого плена.

Все кошки серы в темноте,

И каждая баба -- Елена.

Едва на Дрейбан я свернул,

Взошла луна горделиво,

И я величавую деву узрел,

Высокогрудое диво.

Лицом кругла и кровь с молоком,

Глаза -- что аквамарины!

Как розы щеки, как вишня рот,

А нос оттенка малины.

На голове полотняный колпак,-

Узорчатой вязью украшен.

Он возвышался подобно стеке,

Увенчанной тысячью башен.

Льняная туника вплоть до икр,

А икры -- горные склоны;

Ноги, несущие мощный круп,-

Дорийские колонны.

В манерах крайняя простота,

Изящество светской свободы.

Сверхчеловеческий зад обличал

Созданье высшей природы.

Она подошла и сказала мне:

"Привет на Эльбе поэту!

Ты все такой же, хоть много лет

Блуждал по белому свету.

Кого ты здесь ищешь? Веселых гуляк,

Встречавшихся в этом квартале?

Друзей, что бродили с тобой по ночам

И о прекрасном мечтали?

Их гидра стоглавая -- жизнь -- унесла,

Рассеяла шумное племя.

Тебе не найти ни старых подруг,

Ни доброе старое время.

Тебе не найти ароматных цветов,

Пленявших сердце когда-то,

Их было здесь много, но вихрь налетел,

Сорвал их -- и нет им возврата.

Увяли, осыпались, отцвели,-

Ты молодость ищешь напрасно.

Мой друг, таков удел на земле

Всего, что светло и прекрасно".

Да кто ты, -- вскричал я, -- не прошлого ль тень

Ко плотью живой ты одета!

Могучая женщина, где же твой дом?

Доступен ли он для поэта?"

И женщина молвила, тихо смеясь:

"Поверь, ты сгущаешь краски.

Я девушка с нравственной, тонкой душой,

Совсем иной закваски.

Я не лоретка парижская, нет!

К тебе лишь сошла я открыто,-

Богиня Гаммония пред тобой,

Гамбурга меч и защита!

Но ты испуган, ты поражен,

Воитель в лике поэта.

Идем же, иль ты боишься меня?

Уж близок час рассвета".

И я ответил, громко смеясь:

"Ты шутишь, моя красотка!

Ступай вперед! А я за тобой,

Хотя бы к черту в глотку!"

ГЛАВА XXIV

Не знаю, как я по лестнице шел

В таком состоянье духа.

Как видно, дело не обошлось

Без помощи доброго духа.

В мансарде Гаммонии время неслось,

Бежали часы чередою.

Богиня была бесконечно мила

И крайне любезна со мною.

6
{"b":"55874","o":1}