ЛитМир - Электронная Библиотека

Чувствуешь себя более голым, чем без штанов, честное слово. Хотя и форма, и даже нашивки — вроде все при тебе. Не штрафник уже, просто рядовой десанта.

«Начинать войну вторым лейтенантом, дослужиться до капитана, а закончить — рядовым!» — усмехнулся я про себя. Кто скажет, что не передвижение в чинах? Карьера со знаком минус. Точнее, антикарьера.

А не сдалась ли мне эта армия? Не хватит ли? В конце концов, что я делаю в армии СДШ?

Сражаюсь за объединение всего человечества в демократические штаты?

Даже не смешно!

Я же не собирался стать профессиональным солдатом, никогда в жизни не собирался! Ни в детстве, ни в отрочестве, ни в юности… Просто когда–то ушел на фронт добровольцем защищать родную планету. И больше не возвращался. Билет оказался в один конец, о чем я тогда не подозревал.

Война, именно она виновата, именно она все перемешала и перепутала…

Потом я подумал, что это стало уже привычкой — списывать все на войну. Жить войной, оправдываться войной и мерить окружающее военными мерками, исчисляя время наступлениями, отступлениями и передышками между боями. Жить настоящим, не задумываться о будущем, радоваться простыми желудочно–кишечными радостями, делить людей на «наших» и «не наших»…

Уже привычка… Простое, понятное существование…

Дурная привычка? Возможно. Опасная привычка? Даже наверняка! Я же не полный пенек, я прекрасно знаю, что все эти пессимистические выкрутасы психики называются емким словосочетанием «синдром ветеранов», с которым на протяжении веков бьются высокооплачиваемые психологи. И добиваются только повышения почасовой оплаты собственного труда, что характерно.

Непонятно другое — как со всеми этими синдромами и маниями начинать пресловутую мирную жизнь? Которая взяла вдруг и наступила, как задумчивый бегемот на оставленные в траве грабли.

«Я не знаю, чего я хочу. Знаю одно — воевать я больше не хочу, это точно!» — как сказала вчера Игла.

Странное было состояние. Непонятное состояние. Вокруг — спящий полевой лагерь, пятнистые темно–серые ряды ПП–куполов, ровные и прямолинейные, как воинский строй. Наш временный лагерь, этот палаточный Вавилон родов войск, тяжело успокаивается по вечерам, но тем безлюднее смотрится с утра. А вокруг все та же холмистая бескрайняя степь в пепельно–серых разводах, дымчатые пики гор у горизонта и высокое, равнодушное небо. Разоренная, расстрелянная планета, где две армии — Штатов и Конфедерации — разведены по разным углам, но все еще рычат друг на друга. В точности как бойцовые псы, которых, заскучав, растащили хозяева, — пришло мне в голову. Они, недалекие и отважные, так и смотрят, как бы снова вцепиться друг другу в глотки…

А я топаю по поверхности разоренной планеты и рассуждаю про мирную жизнь. В которой уже заранее чувствую себя лишним, ненужным, выброшенным на берег, подобно прогнившей лодке…

Интересно, хоть кто–нибудь на этой планете чувствует себя победителем? — вдруг пришло мне в голову.

Война закончилась! Нет, я даже не спрашиваю, что дальше, я спрашиваю — что взамен?

Говорю же, странное настроение…

* * *

Штаб нашего лагеря находился в отдельной зоне, где густо выстроились административные купола.

Административный купол — это только звучит громко. На самом деле обычные ППК–28, шестиместные купола, соединенные между собой в нечто большое, длинное и выпукло–неопределенное. Со стороны похоже на колонию шампиньонов. Или — на муравейник, где муравьи отказались от вековой многоэтажности и осваивают прогрессивное коттеджное строительство.

Удивительно, лагерь существует всего ничего, а администрация разрастается, как процветающий муравейник, подумал я. Хотя нет, насекомые тут ни при чем, администрирование — любимое человеческое развлечение…

Как водится, территория штаба огорожена светоотражающими канатами на полосатых столбиках. Для тех, кто выпучил глаза и все равно ничего не видит, на канатах были развешаны красные предупреждающие таблички: «Внимание, территория охраняется!».

Словно в военном лагере что–то не охраняется, а пущено, так сказать, на самотек. Охранять и бдить — это уже любимое военное развлечение…

Я поискал глазами проход между канатами и нашел его. В проходе присутствовал охранник. В тяжелой десантной броне и с полным вооружением, вплоть до снаряженного «рэкса» на подвесной системе. Больше вокруг никого не было. Рано же!

Я подошел. Бронированная фигура не шевельнулась.

«Спит небось! Зафиксировал броню и дрыхнет, как сурок… Под затемненным забралом все равно не видно — открыты глаза или как…»

Когда на тебе только х/б, вид бронированного человека впечатляет в любом случае. Вблизи — просто давит своей откровенной агрессивностью. Этакий гориллообразный силуэт полуторатонной массы, который может походя раздавить тебя, беззащитного. И потом долго спрашивать — а что там было, под ногами? Не вступил ли часом во что–то вонючее?

Хоть и знаешь эту броню как облупленную, но все равно пробирает.

Часовой был облачен в «латник–4», видел я. Хорошая броня, из самых новых. Чуть менее горбатая, чем наши «трешки», и, говорят, с большим энергоресурсом. На груди эмблема части — черный пушистый зверь, прыжком распластавшийся в красном кружке. Бригада «Черные барсы». Элита десанта, между прочим…

Да, я помню, кто–то мне говорил, что три батальона «барсов» тоже участвуют в высадке на планету…

В этот момент «элита» изволила шевельнуться и слегка повела в мою сторону гермошлемом.

— Ну?! — бросил мне часовой.

В смысле — куда прешь?

Я понял, моя серая штрафная роба с нашивками рядового его не впечатлила. Обычную, общевойсковую форму нам до сих пор не выдали, разрешили только прикрепить нашивки. Оптимисты расценивали это как признак скорого дембеля.

— Но! — сказал я.

— Чего «но»? — заинтересовался он. Голос, пропущенный через динамики шлема, звучал басовито–низко. Но молодой, совсем молодой, это было слышно даже через динамики. Понятно, кого еще отфутболят караулить штаб с утра пораньше, как не зеленого солдатика последнего набора…

— А чего «ну»? — спросил я.

Нет, я бы доложился как положено, просто не люблю, когда хамить начинают с ходу. Мы помолчали. Молчание затягивалось.

— И что дальше? — спросил он наконец.

— Хочу пройти, — коротко объяснил я. Массивная, бронированная фигура слегка шевельнулась, демонстрируя всем своим видом, что хотеть не вредно. Вот пройти — чревато.

Я не стал настаивать. Мы опять помолчали.

— Зачем? — спросил он через некоторое время.

Словно вспомнил обо мне между делом.

Между множеством важных и нужных дел припомнил нечто малозначительное.

— Вызывали, — терпеливо объяснил я.

— Кого? — удивился он.

На этот раз гермошлем качнулся откровенно недоуменно. Прикидывая, похож ли я на человека, который может понадобиться в штабе. Нет, не похож, даже рядом не сидел…

— Меня, — подтвердил я.

— Ага, — нейтрально подытожил он. Снова застыл, все так же перегораживая проход между канатами.

— А пройти–то можно? — спросил я через некоторое время.

— Зачем?

— Вызывали.

— И что с того?

— Можно позвать дежурного по штабу, — предложил я. — Он должен знать.

— Еще чего! — отверг часовой. Переговоры окончательно зашли в тупик. «Барс» издевался, конечно. Выламывался.

Согласно правилам несения караульной службы, дежурного офицера он был обязан вызвать. И передать ему меня «с рук на руки». Именно дежурный должен знать, когда и кого вызывают, а не часовой при матерчатых дверях ППК.

Другое дело, появляется перед тобой «серый» (презрительная кличка штрафников) — одно удовольствие продемонстрировать, какой большой болт ты, «элита», забил на все правила и уставы. Развеять таким образом тоску караульных часов и заодно напомнить бывшему штрафнику, что его законное место в строю за правофланговой Парашей Батьковной.

Видимо, по его сценарию я как раз должен был занервничать, как кот на собачьей свадьбе, начать юлить хвостом и униженно умолять пропустить меня. А он, облеченный высокими полномочиями охраны прохода, еще подумал бы и покуражился вдоволь…

102
{"b":"558823","o":1}