ЛитМир - Электронная Библиотека

* * *

Когда старший научный сотрудник сотник Налимов подал рапорт о переводе из военной лаборатории в действующую армию, перед ним только что двери не запирали на ключ. Звердич откровенно орал, что он идиот, кретин, сорвиголова без царя в башке и просто не ведает, что творит! Он, старый, седой профессор, вынужден биться грудью против такого идиотизма! Уж не обессудьте нижайше, молодой человек, но глупость — всегда наказуема, и хорошо если это именно наказание, а не расплата на всю оставшуюся жизнь! Да–с, именно так!

Володя добился. Трехмесячные курсы переподготовки — и в войска, в ту самую дальнобойную артиллерию, которая так и не защитила тихий курортный городок, по официальным данным не имеющий никакого отношения к войне. К счастью, его направили на другую планету, иначе было бы совсем тошно…

Война… Только здесь, на Казачке, Володя начал по–настоящему понимать, что это такое — война, думал он потом. Именно здесь, в горячей точке галактического сектора, в ключевой точке межзвездных путей, на планете, которую регулярно бомбили, обстреливали и утюжили, где волны десантов разбивались о наземные укрепрайоны конфедератов, где штатовцы наступали и отступали, оставляя после себя перепаханные поля выжженной, зараженной земли, некогда бывшей лесами, полями и городами.

Нельзя сказать, что увиденное на поверхности обороняющейся планеты поразило его. Это нечто другое — больше, яснее, проще в каком–то смысле. Как удар доской по макушке не может не быть простым и понятным, рассуждал он наедине с собой.

Войска, боевые части — это был другой мир, другая жизнь, словно он заснул и проснулся в теле нового человека. Грубее? Конечно. Яростнее? Разумеется! Но дело даже не в этом. Володе показалось, что в этих людях, его новых боевых товарищах, было какое–то непоколебимое спокойствие предопределенности, особая кристальная ясность, окрашивающая мир в два простых и понятных цвета — черный и белый. Наверное, так…

Наверное, очутившись в войсках, Володя сразу начал завидовать тем, кто воевал бездумно и лихо, как казалось ему, щеголяя формой и козыряя уставным этикетом. Как Семка Загребец, например. Почти ровесник, без пяти минут друг и в то же время непререкаемый командир…

Впрочем, кто сказал, что для есаула все было так легко? Сам Загребец такого не говорил, это точно. По–настоящему, по душам, они общались не так уж много времени, сначала комбат долго присматривался к своему новому заму. Володя же просто робел перед этим немногословным капитаном с безукоризненной выправкой и множеством боевых орденов на выпуклой спортивной груди. Только спустя пару месяцев Налимов решился рассказать есаулу про смерть родителей, сестер и невесты. Узнал в ответ, что до войны у Семена была семья и трое детишек, несмотря на его молодость. И еще была кошка Муся, и хотели с женой четвертого, уже прикидывая, куда пристроить зверя на время беременности…

— А теперь — никого не осталось. Даже кладбища не осталось, весь рельеф сровняли стратегическими ракетами во время большого июльского штурма, — рассказывал командир, разливая по мензуркам технический спирт. — Странно, конечно… Несправедливо как–то, не находишь? Словно в насмешку… Вот мы с тобой, Вовка, два здоровых мужика, два солдата, до сих пор живы, а наших близких уже нет на свете. Что–то перевернулось в мире, что–то где–то пошло неправильно, если солдаты живут, а мирные люди погибают… Я не знаю, как должно быть, я не политик и не философ, я армейский капитан, сапог подкованный. Но так — не должно быть, это я точно знаю!

Да, у Семена оставалась только его «Пятая дальнобойная». И глаза, холодные, как сталь на морозе, и полная грудь орденов, и бессонница по ночам, и двух–трехдневные запои время от времени…

Были! В прошедшем, разумеется, времени…

Время лечит горе и ровняет могилы — вычитал Володя когда–то давно в какой–то из старых книг. Война, получается, тоже ровняет. Только ничего и никого не лечит. Просто укатывает все в абсолютную плоскость, ровняя и затаптывая, как бульдозер…

Планета Казачок. 6 ноября 2189 г.

Бункер 5–й лазерной батареи.

03 часа 32 минуты.

Сигнал тревоги прозвучал через двадцать минут. Володя периодически посматривал на часы, поэтому сумел зафиксировать время практически до секунды.

Трофимыч не подвел. Старшина, как обещал, успел догулять свою брагу, слить ее в бидоны из–под синтетического морса и запечатать их с жалобным покряхтываньем. Эти бидоны квадратно–компактного типа он особенно уважал. «До чего удобная емкость, Володенька, просто благословенье Христово, ажник сердце радуется! — разглагольствовал как–то Дед. — Даже изумительно мне порой, что в оную благословенную емкость разливают такую погань, как этот самый «Морс смородинный, особый», леший знает — из какого дерьма сготовленный. По мне — так чтоб черти на том свете интендантов до болятки накормили той «особой» смородиной…»

Мало того, вездесущий Дед успел поднять и «привести в разум» личный состав расчетов. После объявления тревоги батарея Налимова доложила о готовности № 1 за тридцать семь секунд до положенного норматива. Комендант–4 войсковой старшина Дегтярь оценил усердие «дальнобоев» емким «Молодцы, казачки! Благодарю за службу!», объявленным по громкой связи рокочущим баритоном.

А еще через полчаса все это оказалось уже не важно — нормативы, благодарности, сэкономленные секунды — вся эта привычная игра в оловянных солдатиков, показательно–уставной бальзам для штабных сердец. Стало ясно, что начался не просто очередной налет, не плановый обстрел планеты с занижением орбит кораблей блокады, даже не локальная операция по захвату одного–двух плацдармов неподалеку от наземных укрепрайонов обороняющихся.

Общий штурм!

Планета Казачок. 6 ноября 2189 года.

Где–то над 4–м укрепрайоном.

03 часа 46 минут.

Когда кресло–катапульта выстреливается из «утюга», когда вместо тесноты отсека перед глазами вдруг распахивается сине–белый простор, а внизу открывается отчетливый, словно компьютерная голограмма, рельеф местности — это все–таки миг свободы!

Вот и кресло отщелкивает свои зажимы, кувыркается уже где–то внизу, создает таким образом дополнительную ложную цель для самонаводящихся боеголовок… Вот включились гравидвижители брони, и ты паришь этаким орлом–соколом, ошалевшим от переизбытка направлений и скользящей неуловимости горизонтов…

Впечатляет, конечно. Можно сказать — пьянит, как вино. Лично я предпочитаю любой выдержанной кислятине простое ячменное пиво, но это уже дело вкуса…

Только через некоторое время все–таки начинаешь соображать, что ничего по сути не кончилось, ничего даже толком не начиналось. Сине–голубой простор, свободный полет, рельеф с высоты — все это достойно пера поэта. Но вокруг зона боевых действий, что уже, безусловно, проза. А чрезмерность открывшихся направлений тоже весьма обманчива, в небе, если глянуть внимательнее, опасно, тесно и неуютно. Тут и там вспухают грязные клубы разрывов, особое серебристое мерцание воздуха выделяет воздушные воронки гравиловушек, блекло–голубые, почти невидимые ленты лазерных импульсов неторопливо нащупывают цели. К тому же грязно–серые стрелы акул, этих умных сухопутных торпед, уже устремились вверх, уже расходятся веером и принюхиваются скособоченными рылами обстоятельно и неспешно, словно бы осознавая свою немалую социальную значимость в тротиловом эквиваленте.

«Жаворонки», «вороны», «синицы», «совы», «Карлсоны» и «серебряные дожди» — все эти автоматические корректировщики, министанции, воздушные мины, искажатели, автономно движущиеся установки, передатчики импульсов — тут как тут. Словом, все многофункционально–техническое безобразие жужжит, гудит, грозит, пугает, бесится, самонаводится, концентрирует импульсы и, наконец, взрывается со мстительным удовольствием так, что злорадный посвист осколков пробивается даже сквозь защитные фильтры гермошлема.

Пусть шлем исправно приглушает звуки, делая их похожими на ласковый летний дождик, шуршащий по крышам и барабанящий по водостокам, но мне, например, и без озвучки понятно, с каким оглушительным грохотом взрывается неподалеку крылатая галоша еще нераскрывшегося «утюга», наткнувшись в развороте на стрелу «акулы».

69
{"b":"558823","o":1}