ЛитМир - Электронная Библиотека

Танк Кривой действительно захватил в одиночку и с одним ножом, это было. Только тот не атаковал, а стоял в тихом месте с открытыми люками. Вадик рассказывал, сначала он решил — брошенный, поврежденный. Подобрался поближе, слышит — голоса. А у него с собой только автомат с пустой кассетой и вибронож. Дальше — почти как в заметке. Нырнул в люк (не рыбкой, и нож держал не в зубах, а в руке, «вибро» же!), перерезал внутри трех танкистов, сам сел за рычаги и пригнал машину к нашим. Ребята из бронетанкового дивизиона, получив таким манером новую технику, полдня отмывали от крови кабину. Скажу по собственному опыту — плазменная пуля или вакуумный снаряд куда аккуратнее, чем холодное оружие…

Нет, подвиг, конечно. Воевал Вадик действительно лихо. Зло, отчаянно, изобретательно. Особенно это было заметно на первом, полупартизанском, этапе войны, когда желто–зеленые, стесняясь пресловутой межпланетной общественности, толком не задействовали армию, а пускали вперед «национальные отряды», «гвардию патриотов», «эскадроны смерти», «черных волков» и прочий разномастный сброд из наемников с твердой суточной таксой. Среди всей этой ура–неразберихи Вадька точно был как рыба в воде. После двух ранений подряд он слегка поутих, да и сама война скоро стала другой, появлялось все больше техники, время ножей и засад заканчивалось. Но он и тут находил, где отличиться. Сегодня, например, его костерили за неоправданный риск, а завтра хвалили за неожиданную выдумку. Командиры постоянно разводили руками от его лихости — неуправляемый парень. Сам шею сломает — черт с ним, но ведь и людей подведет под пули!

Как фишка ляжет, объяснял сам Кривой, а ложилась она у него всегда по–разному. Могла и в воздухе зависнуть, с него станется. Поэтому Вадик в повстанческой армии так и не дослужился до офицера, хотя и нахватал полную грудь новоиспеченных орденов…

К чему я все это рассказываю? Просто от удивления. Потому что до сих пор не могу представить себе Кривого с молитвою и поклоном, к чему, есть подозрение, все идет. Скорее уж он был бы уместен на каком–нибудь языческом капище, где взывают к зубастым идолам, потрясая отточенными клинками и размазывая по мордасам дымящуюся жертвенную кровь…

Планета Сахара. 5 октября 2189 г.

Базовый лагерь штрафного батальона «Мститель»

(за месяц до высадки на Казачок).

5 октября… Почему я запомнил тот день? По двум причинам. Первая заключается в том, что в тот день исполнялось ровно пять месяцев, как меня законопатили за колючку… виноват, направили для дальнейшего прохождения службы в штрафное подразделение. Пятое число, пять месяцев — круглый пятерочный юбилей. За это время состав батальона обновлялся раза три, так что я один из немногих оставшихся в живых ветеранов. Нас, штрафников–ветеранов, здесь можно пересчитать по пальцам. Одной руки, вторая для полноты арифметики не понадобится.

Мне повезло, конечно, ничем другим не могу объяснить. Штрафбат — та же мясорубка, перемалывающая всех в фарш во благо и к удовольствию древних богов войны. «Продержаться здесь целых пять месяцев — уже не просто везение, судьба, не меньше!» — размышлял я по такому юбилейному поводу. А судьба — дело настораживающее. Старуха фортуна — дама непредсказуемая, по–женски капризная и склонная к ехидным шуточкам. Как только начинаешь доверять ее благосклонности, тут–то она показывает, что улыбка состоит из зубов.

Так что губы я не раскатывал, юбилейных надежд не питал и планов на будущее не строил. Поживем — увидим. А может — нет, не увидим…

Второе памятное событие того дня — в батальоне появился Вадик Кривой. Прибыл вместе с очередным пополнением из недр трибуналов УОС.

Встретить старого фронтового товарища было здорово. Не здесь бы, не так, не в таких условиях, но все равно здорово. Дело даже не в сентиментальных воспоминаниях о днях былых, просто Вадик — надежный. За Кривым числится много всего, и болтают про него разное, но одно у него неизменно — за «своих» он горло перегрызет. А это важно, когда весь мир разделился на «своих» и «чужих». «Своих» — раз, два и обчелся, зато против — не только армии и флоты противника. «Осы», трибуналы, военные прокуроры, режимные войска, «оводы» — вся ржавая мощь империи Штатов тоже против тебя. Надзирает, бдит, блюдет и ограничивает. Единственное, что безусловно разрешено штрафникам, — это сдохнуть при какой–нибудь очередной высадке, и после этого тебя посмертно восстановят в правах гражданина.

«А надо ли?» — как философски задумывается корова, завидевшая впереди загон скотобойни…

Кривой попал в штрафбат по недоразумению. Конечно же! Как он сам потом рассказывал — причина–то самая пустяковая, даже не причина, так, стечение обстоятельств. Он просто забыл рядом с санитарной комнатой интендантов кассету с вакуумными гранатами. Ну, пусть не совсем рядом, пусть уронил случайно в канализацию — это уже мелкие подробности. И то, что именно на этом складе его десантники получали негодные, окисленные боекомплекты и просроченные упаковки с питанием — совпадение, не больше.

«Трибунал, кстати, так и не доказал прямого умысла, в приговоре записали подозрение на умысел. Зато видел бы ты, Кир, эти ряхи, когда кассета шарахнула в трубах, и вся канализация выплеснулась в душевую, словно извержение гейзера. Они же сменой принимают душ по два раза на дню, чистоплотные все, как эпидемиологи, вот их и прополоскало тихим, спокойным вечером… А что ты смеешься? Санитары их даже в машины сажать отказывались. Мол, слишком вонючие пациенты, вся стерильность от них — псу под хвост. Мол, сначала давайте их под струю брандспойта, а только потом — в мед кабины…»

* * *

Война приучила меня быть фаталистом. Наверное, она, что же еще?

Фатализм делает человека свободным. Мне всегда нравилась эта фраза, подчеркнутая собственной афористичностью.

Парадоксально, но факт. Делает.

А как иначе? Сдается мне, основа основ идеологии глобального капитализма — каждый делает себя сам, из мусорщиков — в миллионеры, из уборщиков — в директора, каждый хозяин своей судьбы и вся прочая мутотень упругого, оптимистичного накопительства — нам, русским, не слишком подходит.

Фатализм все–таки близок нашему дремучему, неполиткорректному менталитету. По крайней мере, избавляет от надоедливой внутренней суеты. Желания, надежды, громадье планов, бастионы иллюзий, частоколы внутренних обязательств — все это превращает жизнь в некий блошиный рынок. Становится слишком тесно жить. Приходится извиваться в замкнутом пространстве постоянной направленности, словно угорь на сковородке, повторяя, как заклинания: «Каждый может, каждый должен, каждый делает себя…» Трам–пам–пам… А вселенская сковородка тем временем раскаляется, согласно законам термодинамики, и повару, тыкающему вилкой, абсолютно плевать на оптимизм господина угря.

Война это хорошо проявляет. Доказывает преимущества спокойного отношения ко всему. Хотя бы чтоб раньше времени не сойти с ума…

Нет, пыжимся, конечно. Стараемся быть как все. Постоянно пытаемся вписаться в пресловутый западный менталитет. Но как–то скучно становится среди простых и понятных целей — жри больше, сри чаще и выгрызай кусок у ближнего своего, лавируя между прорехами в действующем законодательстве. Мол, с подспудной тягой к чему–то этакому справится дипломированный психотерапевт на почасовой оплате.

Оказывается, не справляется. Не так уж это и просто — стать счастливым в постоянном поступательном накопительстве, потому что другого счастья все равно не найти.

А почему не найти? Почему бы и не попробовать? Почему бы не забить болт на серые будни, так как другого отношения они все равно не заслуживают?

Чисто славянский подход, по утверждению окостенелых западников. Ищем журавля в небе, презираем синицу в руке и получаем утку под кроватью. Как награду за неосознанные стремления…

Но это так, размышления про себя.

Просто недавно я услышал от кого–то: в рамках Конфедерации Свободных Миров снова возрождается бывшее государство Россия. Со всеми былыми имперскими амбициями и разрыванием на груди посконных рубах.

74
{"b":"558823","o":1}