ЛитМир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

Семейство поужинало, и все молча улеглись на соломенные постели, завернувшись в темные парео, как египетские мумии, и положив головы на подголовники из бамбука. Масляная лампа скоро погасла от ветра, и все погрузилось во мрак.

XXII

Началась странная ночь, полная фантастических, ужасающих видений. Занавески из древесной коры летали вокруг меня, шурша, как летучие мыши, сильный морской ветер проносился над головой. Я дрожал от холода под своим парео и испытывал все страхи и тревоги покинутого ребенка.

Как найти слова для описания этой полинезийской ночи, этого огромного, леса, наполненного странным шумом и населенного привидениями, этими бродящими в чаще и издающими жалобные крики Тупапагу с темными лицами, острыми зубами и длинными волосами…

Около полуночи я с облегчением услышал у дверей человеческий голос; ко мне прикоснулась чья-то рука. Это был Тегаро, он пришел меня проведать. Я сказал ему, что у меня бред, что меня преследуют странные видения, и попросил его остаться.

Такие вещи привычны для маори и нисколько их не удивляют. Он держал меня за руку, и его присутствие меня успокоило. Лихорадка уменьшилась, и я уснул.

XXIII

Тегаро разбудил меня в три часа утра. Именно в эту минуту мне снился Брайтбури, моя детская под благословенным отеческим кровом; мне слышался шелест поросших мхом ветвей наших старых тополей и знакомое журчание ручья. Но то шумели высокие кокосовые пальмы и привычно всхлипывало море у коралловых рифов.

Тегаро будил меня, чтобы отправиться в путь. Непогода утихла, и его пирога была готова. Воздух подействовал на меня благотворно, но лихорадка все еще продолжалась и голова кружилась. На берегу суетились в темноте маорийцы, неся мачты, паруса и весла.

Я в изнеможении растянулся в лодке, и мы поплыли.

XXIV

Стояла безлунная ночь. В слабом свете звезд были видны висевшие над берегом леса и светлые верхушки кокосовых пальм. Ветер быстро гнал нас мимо коралловых рифов. Туземцы тревожились из-за темноты и непогоды.

Пирога действительно несколько раз налетала на рифы. Белые ветви кораллов с глухим шумом царапали ее дно, но рассыпались, и мы плыли дальше.

Выйдя в открытое море, мы обнаружили, что ветер утих. Наступила внезапная тишина. Пришлось взяться за весла. Моя лихорадка прошла; я встал к рулю. И тут увидел, что на дне пироги лежит какая-то старуха. Это была Гапото, она поплыла с нами, чтобы поговорить с Таимагой.

Когда море утихло, уже загоралась заря, и удаляющиеся вершины Моореа окрасились розовым цветом. Старуха неподвижно лежала у моих ног, как будто лишилась чувств. Но маори уважали этот сон, граничащий со смертью, который проистекает от усталости и пережитого страха: они говорили шепотом, чтобы не беспокоить ее.

Мы все освежились, погрузившись в морские волны. Затем свернули сигаретки из пандануса и стали ждать восхода солнца.

Утро было тихим и ясным; почти все призраки рассеялись; я очнулся от зловещих видений и чувствовал себя гораздо бодрее. И когда я увидел Таити, Папеэте, хижину королевы и моего брата, — я почувствовал, до какой степени люблю эту страну, несмотря на свое одиночество, и бегом помчался к маленькой хижине, в которой меня ждала Рарагю.

XXV

Наступил назначенный маленькой принцессой день освобождения певчих птиц. В церемонии участвовало пять человек. Оставив карету королевы у тропинки, ведущей к Фатауа, мы углубились в лес.

Мы с Рарагю держали за руки маленькую Помаре, а за нами две служанки несли на палке клетку с птицами. В прелестном уголке леса Фатауа, вдали от человеческого жилища девочка пожелала остановиться. Был вечер; заходящее солнце уже не проникало сквозь густую листву; да и высокие скалы затеняли местность. Лишь слабый голубоватый свет падал на ковер из роскошных папоротников и цветущие лимонные деревья. Если бы не отдаленный шум водопада, здесь было бы абсолютное безмолвие, как везде в Полинезии — стране волшебной, но мрачной и как будто лишенной жизни.

Внучка Помаре сама с важным и серьезным видом открыла птичью клетку, и мы отошли подальше, чтобы их не испугать. Но, кажется, эти пернатые не собирались улетать. Бесхвостая коноплянка, решившаяся первой высунуть носик из дверцы, казалось, пристально изучала местность, а потом впорхнула назад, испуганная торжественной тишиной, и как будто говорила другим: «Нам будет плохо в этой стране. Создатель сотворил ее не для птиц».

Пришлось нам вынимать их из клетки; мы пошли назад, только когда уже вся стая беспокойно прыгала с ветки на ветку. Почти наступила ночь, и нам казалось, что эти бедняжки летели за нами, жалобно щебеча.

XXVI

Я не могу выразить, какое странное впечатление производила на меня Рарагю, когда говорила по-английски. Сознавая это, она не употребляла английского языка часто, а только тогда, когда была уверена в том, что хотела сказать, и хотела привлечь мое внимание. Голос ее звучал очень нежно и грустно; некоторые слова и фразы она произносила правильно, и мне казалось, что предо мной англичанка, и это каким-то таинственным образом нас сближало.

Она понимала теперь, что я не мог остаться с ней навсегда, что прежнее намерение неисполнимо и кончился этот волшебный сон. Тем не менее я поговаривал о возвращении, но она мне не верила. Я не знал, что она делала в мое отсутствие. У нее не было любовника из европейцев — вот все, что я желал узнать. Она еще сохранила для меня особое очарование, которое не исчезло за время разлуки. Рарагю расточала мне ласки со всей девичьей страстью; но, по мере приближения отъезда, все больше отдалялась от меня: она все так же спокойно улыбалась, но я чувствовал, что сердце ее наполняется горечью, разочарованием, глухим раздражением и всеми необузданными страстями ее первобытной натуры. А я любил ее, видит Бог! Что за ужас — бросить ее погибать!

— О друг мой, — говорил я, — о моя возлюбленная, будь разумна. Бог даст, я возвращусь. Ты тоже веришь в Бога — молись, чтобы мы увидились хоть в будущей жизни.

— Беги из города, — умолял я ее на коленях, — отправляйся со своей подругой, Тиауи, в далекий округ, где нет европейцев, ты так же выйдешь замуж, обзаведешься семейством, как христианские женщины, твои дети будут жить с тобой, и ты будешь счастлива.

В ответ на это у нее всегда появлялась загадочная улыбка, она опускала голову и молчала. Я не предполагал, что после моего отъезда из нее выйдет самая отчаянная и пропащая девушка в Папеэте.

Какое мучение было видеть ее улыбку, полную иронии, которой она отвечала на мои страстные слова. С чем может сравниться это страдание! Любить и чувствовать, что вас больше не слушают, что сердце, которое принадлежало вам, теперь для вас закрыто и что в ней берет верх опасная и мрачная сторона натуры.

А смерть стоит у дверей, ей не терпится отнять у вас это обожаемое существо! Может быть, есть возможность спасти ее… Но надо уезжать, расстаться, у вас уже нет времени! И тогда начинается исступление любви и слез: хочется напоследок насладиться тем, что будет безвозвратно потеряно, и успеть урвать у жизни толику радости.

XXVII

За два дня до отъезда мы с Рарагю шли рука об руку по дороге в Апире. Было душно, как перед грозой; воздух был насыщен запахом спелых гуав. Природа изнемогала. Золотистые верхушки молодых кокосов выделялись на фоне свинцового неба; хребет Фатауа своими зубчатыми вершинами врезался в облака; базальтовые горы как будто отяжелели и легли страшным грузом на наши мысли и чувства.

Две женщины, по-видимому дожидавшиеся нас у дороги, встали и пошли нам навстречу. Старшая из них, дряхлая, татуированная старуха, держала за руку другую, еще молодую и красивую. Это были Гапото и ее дочь, Таимага.

— Лоти, — смиренно сказала старуха, — прости Таимагу…

22
{"b":"558830","o":1}