ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Я стиснул было зубы, вспомнив о сбитой с головы шляпе, об очках, которые этот подонок Чарли… Но истерический смех Катрин заразил и меня.

— Идиотская история! — проговорил я, сотрясаясь от смеха.

Мне почудилось, будто за моей спиной перешептываются, а может, это просто сдало расстроенное воображение. На тротуаре, метрах в пятидесяти от нас, разговаривали между собой трое арабов, мимо которых мы прошли минутой раньше. Катрин спросила, что такое я там увидел. Я ответил, что ничего, и, без всякой видимой причины выпустив ее ладонь, взял под руку. Но тут она объявила, что я иду слишком быстро и она задыхается. Это замечание удивило меня.

— Да нет! Я иду как обычно.

Мы уже подходили к улице Вьоле, как вдруг… справа от нас кто-то пробежал. Я узнал мулата, юношу в майке и Кида, боксера. Они преградили нам путь. Катрин судорожно прижалась ко мне, я круто повернулся, задев ее плечо. Серж, Чарли и трубач шли за нами по пятам. В мгновение ока мы были окружены, ослеплены, полузадушены. Я услышал хриплый крик Катрин и тотчас раздался голос Чарли:

— Это же карнавал, мамаша! С переодеваниями.

Я отбивался, ударил кого-то головой в живот.

— Вот и наступает твой праздник, старый болван! — сказал Серж и со всего размаха залепил мне пощечину, разбив в кровь губу. Последовало еще два удара — по затылку и по голому черепу, — и я полетел на землю, где уже валялись моя шляпа и очки, которые старательно давил чей-то сапог. Избитый, полуживой, я все же, собрав последние силы, поднялся на ноги и позвал на помощь. Но крики мои сразу же были заглушены ревом трубы и пением. Одновременно чья-то шершавая ладонь, точно кляпом, заткнула мне окровавленный рот. Без очков, я уже не видел, где Катрин. Я потерял голову при мысли, что, быть может, она ранена и лежит на тротуаре. Пытаясь высвободиться, я ухитрился укусить руку, зажимавшую мне рот. И услышал, как Чарли чертыхнулся; потом раздался голос Сержа:

— Нет! Оставь его! Его разок ударить, так с ног слетит. Тогда какое же это будет развлечение.

В эту минуту в рядах нападающих возникло некоторое замешательство, они топтались в нерешительности, очевидно что-то произошло, чего я не видел. Я решил, что подошли прохожие, заинтересовавшись тем, что здесь происходит, и собирался уже крикнуть, но тут на голову мне натянули плотную фуфайку. Серж теперь говорил самым добродушным тоном. Он объяснил прохожим, что я и моя подружка пьяны. Но нельзя же допустить, чтобы твои дружки валялись на тротуаре, вот он и собирается доставить нас домой.

— Однако же… — произнес чей-то голос.

— Что однако же? — спросил Серж. — Говорю же вам, он пьян в стельку. Взгляните только, что он себе на голову нацепил! Пополь, сыграй-ка этим дамам и господам!

И Пополь заиграл на трубе все ту же песенку: «Вот он праздник». Я понял, что прохожие удаляются и никто уже не придет нам на помощь. В порыве отчаяния я согнул колени, чтобы вырваться из сковывавших меня объятий даже ценой падения, но Серж, ухватившись за мой галстук, поставил меня на ноги, потом стянул с моей головы фуфайку, под которой я задыхался, и, не выпуская галстука, приблизил свое лицо вплотную к моему, я почувствовал резкий запах его бородки. Он сказал, что у меня гнусная харя, что он взял себе за правило учить уму-разуму старых хрычей и что они малость помяли мою бабу. Вне себя от ужаса и бешенства я крикнул: «Катрин!» — и с силой выбросил ногу вперед. Серж выпустил меня, но в ту же секунду кулак обрушился на мой нос, другой удар угодил в скулу у самого уха, и я лишился сознания.

Когда я пришел в себя, я лежал на тротуаре у сырой стены, рубашка моя промокла насквозь. В ушах звенело. Рот был полон крови. Пиджака на мне не было, я дрожал от лихорадки или от холода и почему-то царапал ногтями жесткую землю. А над моей головой, в чернильно-темных дырах, кружились сверкающие точки: мошкара с улицы Севр. Нет! Память постепенно возвращалась ко мне. Я на бульваре Гренель, неподалеку от нашего дома, от улицы Вьоле. Который это час? Часов на руке у меня не было. Господи, за что же меня избили? И где Катрин? Собрав остатки сил, я позвал ее. Да был ли то мой голос или проскрежетали осколки стекла, раздавленного колесом? По мостовой стремительно неслись машины. Свет фар пробегал по тротуару, и его вибрация болезненно отдавалась во всем теле, отчего дрожь моя усиливалась, кожа леденела. Мне удалось, опираясь на стену, поднять голову и выпрямить спину, сначала одно плечо, потом другое. Я изо всех сил таращил близорукие глаза, пытаясь хоть что-то разглядеть; но различал я лишь нагромождение бесформенных масс, очертания которых преломлялись от вспышек света: ночь все смешала, перепутала. Я снова позвал Катрин. Мне показалось, что я слышу шаги. Да, и в самом деле шаги. На сей раз я не ошибся, хотя в ушах у меня стоял звон. И вот доказательство: мимо меня просеменили женские туфли, протопали мужские ботинки. Но, о ужас! У меня совсем пропал голос. Я издал лишь слабый писк.

— Нет! — сказал мужчина. — Это просто пьянчужка.

— По-моему, он ранен, — робко заметила женщина.

— Говорят же тебе, пьянчужка, — повторил мужчина; и две пары ботинок поспешно удалились, шагая еще быстрее, чем прежде.

Я хотел вытереть кровь на губах, но какая-то странная усталость навалилась на меня, сковала руки. Теперь уже тьма придавила мои зрачки металлическими бликами, словно ртутью заливала веки. У меня не осталось больше ни сил, ни надежд, и я закрыл глаза.

III

Очнулся я на узкой кровати, что меня немало удивило, так же как и жесткие, натянутые, точно барабанная кожа, простыни. Я впервые видел эти побеленные стены, огромный четырехугольный проем окна, и другие кровати, стоявшие точно лодки на причале. Меня страшила мысль, что эта комната вовсе не моя спальня, не наша спальня, и я старался отделаться от нее, цепляясь за обманчивые сновидения. Но вскоре мне пришлось расстаться со всеми иллюзиями. Веки мои уже не смыкались, очертания предметов не расплывались, а протянув руку под одеялом, я обнаружил пустоту на том месте, где должна была находиться Катрин. Не было даже теплой вмятинки, которая оставалась, когда Катрин вставала, чтобы сварить кофе. Я приподнял голову и, упираясь локтями, хотел сесть в кровати, но чья-то рука в белом помешала мне, безжалостно пробудив мою память, пробудив воспоминание о других руках, которые удерживали меня, избивали, а потом швырнули на тротуар бульвара Гренель. Где я? Конечно, в больнице. Верно, какой-нибудь прохожий вызвал полицию и «скорую помощь». Но где же Катрин? Мне сказали, что она в другой палате. Когда я смогу ее увидеть?

— Скоро. Вам вредно утомляться.

Я вовсе не был утомлен. К чему столько предосторожностей? Ничего особенного со мной не произошло. Проспал несколько часов, и все тут.

— Больше четырнадцати часов! — уточнила сиделка.

Цифра удивила меня. Очевидно, она пошутила. Такой крепкий человек, как я, не впадет в коматозное состояние от пощечины и двух ударов кулаком. Сиделка улыбнулась. Мне делали рентгеновский снимок черепа. По-видимому, ничего серьезного, но окончательный диагноз будет поставлен, когда снимки проявят. Говорила она со мной терпеливым, почти материнским тоном, что раздражало и тревожило меня в одно и то же время. Ведь она прекрасно видела, что все эти подробности меня не интересуют, и, однако, продолжала все в том же духе, сообщила результаты анализов, которые мсье Ложье, врач-практикант, нашел весьма удовлетворительными. Такое изобилие информации обычно не свойственно больничному заведению. Мне показалось, что сиделка с круглым, гладким лицом просто старается выиграть время, отсрочить минуту, когда вынуждена будет ответить на все мои вопросы. Единственное, что сейчас для меня было важно, — состояние здоровья Катрин. А мне сообщали о том, что у меня приличный анализ мочи. Несколько раз я пытался получить точные сведения: в какое отделение поместили Катрин? Что именно с ней произошло? Ранена она или нет? И каждый раз сиделка избегала прямого ответа: не следует тревожиться; все идет нормально; все идет своим чередом. Тем временем явился врач-практикант, который отвечал на мои вопросы еще более уклончиво, но не столь словоохотливо. Поспешно отослав сиделку к другому больному — казалось, его раздражала ее болтливость, и я догадался, что она здесь новенькая, — он поинтересовался моим самочувствием и, не дожидаясь ответа, воскликнул:

4
{"b":"558831","o":1}