ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

— Что-нибудь случилось? — спросила соседка. — Почему ты в халате? Ты заболела?

— Мне нездоровится. Но ничего страшного.

— Хочешь, я покормлю девочку обедом? Какая ты бледная…

— Нет, спасибо. Я отведу ее обратно в школу сама.

Дома обедала одна Жозиана, старшие дети учились в лицее и питались там в столовой. Жозиана, посещавшая начальную школу, была слабенькая девочка, и Мари-Жо ежедневно приводила ее из школы, чтобы покормить дома. Она подала дочери обед, но сама не села за стол, — она стала одеваться, не желая терять времени на то, чтобы умыться и накраситься. На ней, что называется, лица не было. Она положила пистолет в сумочку, но он занял столько места, что сумка не закрылась, и тогда Мари-Жо зажала ее под мышкой, стараясь, чтобы она не торчала из-под накидки.

— Что у тебя в сумке? — спросила Жозиана.

— Ничего. Пакет.

За столом они почти не разговаривали, но это уже вошло у них в привычку, девочка росла молчаливой, в мать.

Они пошли в школу. Подойдя к воротам, Мари-Жо направила девочку ко входу, положив ей руку на плечо, но та обернулась, чтобы поцеловать мать. Мари-Жо провожала дочку взглядом, пока та шла через двор. Когда Жозиана вошла в класс, Мари-Жо увидела ее еще раз в окно. Зажав покрепче сумочку, она прошла пешком до конечной остановки автобуса номер 134 — как раз напротив франко-мусульманской больницы. Она опоздала на очередной рейс всего на какую-нибудь минуту и еще издали увидела, как машина отъезжает. Решив не дожидаться следующего автобуса, который придет не раньше, чем через полчаса, она двинулась к остановке возле типографии «Иллюстрасьон», откуда начинается автобусная линия, ведущая в соседний квартал. Десять минут она шла и еще около десяти минут ждала на остановке. В автобусе ей пришлось открыть сумочку, доставая деньги, но кондуктор даже не заметил пистолета, самой же ей было безразлично — пусть видят. Она прошла в глубину автобуса и сидела там, не шевелясь, застыв в одной позе, не реагируя на толчки. У Порт де ля Виллет она спустилась в метро. Париж все еще оставался для нее чужим и враждебным городом. Она никак не могла найти на схеме улочку, где жила «эта девка». У нее болела голова, болели глаза. На платформе она присела и расплакалась. Но слезы быстро иссякли. Смахнув их рукой, Мари-Жо снова подошла к схеме. Наконец она отыскала нужную улицу, прикинула, как туда добираться, и вошла в вагон метро. Послышался звонок, опоздавшие пассажиры поспешили к поезду, автоматические двери закрылись, поезд тронулся и помчался по подземному туннелю, отсчитывая станции: Корантен-Кариу, Криме, Рике, Сталинград, Луи-Блан, Шато-Ландон, Гао де л’Эст, Пуассоньер, Каде, Шоссе-д’Антен, Опера, Пирамид, Пале-Рояль, Пон-Неф, Шатле. Выйдя из вагона, Мари-Жо снова подошла посмотреть план-схему. Затем пересела на линию Порт д’Орлеан и вышла на станции Сен-Пласид.

Оказавшись на улице, она никак не могла сориентироваться. Наконец она узнала вокзал Монпарнас в конце улицы Ренн, которую пересекла, и, полагая, что вышла на улицу Вожирар, зашагала по улице Аббе-Грегуар. Она долго кружила, путая переулки — Берит, Режи и Жербийон. И все продолжала прижимать к себе незакрывающуюся сумочку. Прошло два с половиной часа с того момента, как Мари-Жо оставила дочь в школе. Она вышла на улицу Шерш-Миди, повернула налево, почти наугад, и наконец попала на улицу Жан-Ферранди. Номер квартиры и этаж она установила, взглянув на почтовый ящик при входе. Консьержки на месте не оказалось. Мари-Жо поднялась на этаж, где снова прочла нужную ей фамилию, написанную красным фломастером на картонке.

21

Начиная свою новую картину, Алексис взял за отправную точку изображение дракона с китайской вазы, ярко расписанной желтым, зеленым и красным; эта ваза с трещиной возле горлышка досталась ему в наследство. Он увеличивал дракона до тех пор, пока, лишившись хвоста, головы и лап, он не стал неузнаваем и не превратился в абстрактную композицию с черными и красными завитками, напоминавшими языки пламени и клубы дыма. Всякий раз, когда он замышлял картину, Алексиса раздирали два противоречивых чувства: стремление к мелодической пластике, с одной стороны, и необходимость сохранять четкую композицию — с другой. Когда-нибудь, возможно, он достигнет идеала и его произведения будут и музыкальными, как песня, и явят собою победу живописи над конкретной реальностью.

Фаншон пришла к нему в мастерскую, рассчитывая поболтать, но на этот раз она не остановилась, как обычно, за спиной у Алексиса, разглядывая через его плечо картину, а уселась перед мольбертом на табурет лицом к художнику. На ней были черные брюки и черная блуза, распахнутая очень глубоко на ее плоской груди.

Фаншон рассказывала о своем отце, которого она не слишком хорошо помнила, но очень почитала. Актер театра и режиссер, он чуть-чуть опережал свое время, однако работал мало, был человеком требовательным в искусстве и в то же время ленивым, а может, не столько ленивым, сколько поверхностным. Он увлекался женщинами, и те платили ему взаимностью. Вполне возможно, что она, Фаншон, его дочь, была последней, посмертной жертвой этого Казановы. Как бы там ни было, сегодня никто не мог запретить ей мечтать и верить, что, если бы Макс Фишгольд остался в живых и возвратился на родину, он достиг бы в конце концов высот Барро и Вилара. Но в тот момент, когда разразилась война, он пребывал на гастролях за границей — на Балканах, куда они повезли «Федру», «Тартюфа» и «Полиэкта», делая вид, будто верят, что несут в мир свет французского гения. На самом же деле в этих гастролях не было ничего выдающегося — просто очередная культурная миссия. Труппа застряла в Румынии, пока ее наконец не забрал английский пароход, возвращавшийся в Лондон. Они совершили довольно длительное плаванье по Черному морю, потом через Босфор и Дарданеллы с заходом в Каир и Гибралтар. Макс Фишгольд нашел себе на этом пароходе подружку — молодую англичанку, влюбился в нее, решил не возвращаться в Париж и действительно остался в Англии, благо он не был военнообязанным. Он существовал на деньги, которые давали ему уроки французского или участие в передачах Би-би-си. Когда идиллия кончилась и он уже подумывал о том, чтобы вернуться к семье, произошло сражение при Дюнкерке. Макс Фишгольд прожил в Англии времена блицкрига и всего, что последовало за этим, — он даже выступал по Лондонскому радио, и его голос нередко звучал в знаменитой передаче «Для родных и близких». Кроме того, он был одним из дикторов информационного бюллетеня.

— Знаешь, у меня есть запись, сделанная во Франции. Из-за помех в эфире голос искажен, но это голос отца. Я дам тебе ее прослушать.

— А где в это время находились вы?

— Мы оставались дома. Прятались как могли.

— Из-за отца ты и решила стать актрисой?

— Да. Впрочем, мама тоже актриса. Но мы с ней никогда особенно не ладили. Я не ставлю ей в вину того, что она не смогла удержать отца. Думаю, это было невозможно. Но как она не могла понять, что он человек незаурядный?

Что произошло после окончания войны, Фаншон точно не знала. Когда наступила пора возвращаться во Францию, Макс Фишгольд покончил с собой. Наверняка не из-за женщины. Многие женщины пытались покончить жизнь самоубийством из-за него, но обратное трудно было себе представить. Да и у Макса Фишгольда была в тот момент связь с очаровательной женщиной из Шотландии. Может быть, он боялся встречи с Парижем? Но ведь он вернулся бы туда с большими козырями, нежели те, с какими уехал, — ореол участника передач Лондонского радио распахнул бы перед ним все двери.

— Фаншон, Фаншон… — произнес Алексис.

Ему было ясно, что Макс Фишгольд вовсе не был великим человеком, и у него сжималось сердце, когда он видел, как, ослепленная своей дочерней любовью, Фаншон строила карточный домик. Чем же была ее жизнь — детство, отрочество, брак с толстяком Батифолем, — если единственным светлым пятном оставался для нее отец-призрак, покончивший жизнь самоубийством, даже не подумав о том, что оставляет дочь сиротой?

22
{"b":"558832","o":1}