ЛитМир - Электронная Библиотека

Они посмеялись, и Моника дружески протянула руку этой Бетти.

Машина направилась в Руасси. Станислас нагнулся вперед и спросил своим чуть резковатым голосом:

— Вы-то хоть довольны, что мы едем?

И, не дождавшись ответа, он повернулся к своей подружке и улыбнулся ей. Ему на редкость шла эта роль соблазнителя, весельчака, чуточку вырожденца, чуточку плейбоя, чуточку хищника. И как завороженная, Бетти ответила ему улыбкой.

— Ты только представь себе, — начал он без перехода, — я знаю этого человека уже двадцать лет. Мы вместе учились в коллеже. Каждый год Жером оканчивал с первой наградой, а когда мы дрались на переменках, считалось, что у него лучший удар справа, чем он и пользовался, чаще всего защищая меня, потому что уже тогда я был изрядным недотепой. — И, указывая на Монику, добавил: — А ее я знаю тринадцать лет. Обрати внимание, дорогая, перед тобой безупречно счастливая семейная пара.

Сидевшие на переднем сиденье Жером и Моника, казалось, не слушали его болтовни. Легкая, почти сообщническая улыбка тронула их губы.

— Когда я развелся, — продолжал Станислас, — это они утешали меня в моем горе.

Машина по-прежнему шла на огромной скорости, теперь уже по Северной автостраде, и юной Бетти пришлось чуть ли не во весь голос прокричать свой вопрос:

— Почему в горе? Твоя жена тебя разлюбила?

— Да нет, — завопил ей в ответ Станислас, — это я ее разлюбил, и поверь мне, для истого джентльмена — это просто ужасно.

Он захохотал и откинулся на спинку сиденья.

А потом был Руасси, этот адский Руасси, и приходилось только дивиться, с какой ловкостью Жером предъявлял билеты, сдавал багаж, словом занимался всеми делами. Остальные трое лишь смотрели на него — обе женщины, естественно, привыкли к услугам мужчин, а Станислас, очевидно, считал для себя делом чести не пошевелить и пальцем. Потом были бесконечные коридоры, эскалаторы, по которым они спускались под целлофаном попарно, неподвижные, словно оледеневшие — две типичные благополучные пары наших дней. Потом был самолет, они так и вошли парами — и Моника стала смотреть, как бегут по небу тучи в отведенном им узком квадрате иллюминатора. Жером поднялся, и тут же перед ней возник профиль Станисласа, который для виду указывал на что-то происходившее за стеклом, а сам тихо шепнул:

— Я тебя хочу, слышишь, хочу, устраивайся, как знаешь, но я хочу тебя именно в этот уикенд.

Она удивленно моргнула, но промолчала.

— Скажи мне, что и ты тоже, — все с той же улыбкой добавил он.

Моника повернулась, серьезно взглянула на него, но ответить не успела, так как радио громко объявило: «Мы летим в Мюнхен, займите ваши места, пристегните ремни и будьте добры до взлета не курить». С минуту они смотрели друг на друга в упор, как смотрят любовники или враги, потом он снова широко улыбнулся и занял свое место. Жером уселся рядом с Моникой.

Дождь лил как из ведра. Они наняли автомобиль и покатили к охотничьему домику. Понятно, за рулем опять сидел Жером. Прежде чем войти в машину, Моника как-то особенно ласково положила руку на плечо той, что именовалась Бетти, и спросила, не укачивает ли ее в дороге. Бетти, по-видимому не избалованная вниманием, молча кивнула, и в ту же минуту очутилась на переднем сиденье рядом с Жеромом.

Жером был в прекрасном расположении духа. Кругом лежала палая листва, шел дождь, наползал туман, и приходилось внимательно следить за дорогой, но свет фар, писк «дворников» и рокот мотора как бы воздвигли между ним и всеми остальными некую стену, и это было даже приятно. Как всегда, он чувствовал себя ответственным за все, он как бы вел сейчас свой маленький космический корабль. Он то прибавлял скорость, то притормаживал; он привычно и уверенно взял на себя руководство всеми остальными. Виражи были крутые, и уже начала сгущаться ночная мгла. Лиственницы и ели вплотную подступали к узкому шоссе, где-то совсем рядом ревел поток. Через опущенное окно Жером вдыхал привычные запахи осени. Моника и Станислас молчали, очевидно из-за этих крутых виражей. Он обернулся к ним.

— Не спите? Бетти, по-моему, сейчас начнет похрапывать.

Станислас захохотал.

— Нет, нет, не спим, мы смотрим в темноту.

— Хотите послушать музыку?

Он включил приемник, и необыкновенный голос Ла Кабалль заполнил машину. Она пела арию Тоски. К великому своему изумлению, Жером вдруг почувствовал, как к глазам его подступают слезы, и машинально включил «дворники», еще не вполне понимая, что не осень повинна в том, что у него туман перед глазами. Вдруг ему подумалось: «Люблю эту погоду, люблю эту страну, люблю эту дорогу, люблю эту машину, но более всего я люблю темноволосую женщину, что сидит там, на заднем сиденье, женщину, которая принадлежит мне и сейчас с таким же, как и я, наслаждением слушает голос другой женщины».

Жером вообще никогда ни перед кем не изливал душу, говорил он мало и чаще с самим собой, чем с другими. О нем сложилось мнение, будто он человек простой, отчасти даже грубоватый, но вдруг ему захотелось остановить машину прямо здесь, выйти на шоссе, открыть заднюю дверцу, обнять жену, и, как это ни смешно в данных обстоятельствах, сказать ей, что он ее любит. Голос певицы взлетал ввысь, оркестр следовал за ним как зачарованный, и, захваченный этим голосом, Жером машинально и, пожалуй, даже растерянно — хотя никак не подходило к нему это слово — повернул верхнее зеркальце и взглянул на жену. Он думал, что увидит ее такой, какой она обычно бывала на концертах — неподвижная, застывшая, с широко открытыми глазами, но он слишком неожиданно повернул зеркальце и увидел, что длинные худые руки Станисласа держат руку Моники. Он сразу же вернул зеркало в прежнее положение, и музыка вдруг превратилась в какофонию беспорядочных, раздирающих уши звуков, под которые вопила что-то полоумная певица. На мгновение он перестал видеть дорогу, ели, не заметил даже приближавшегося поворота. Но уже в следующее мгновение в нем проснулся человек действия, ответственный за жизнь трех других, он круто вывернул руль, слегка притормозил и спокойно подумал, что хочет, чтобы этот сидящий сзади человек, этот длинный блондин с голубыми глазами, прижимавшийся к его жене, умер завтра же и от его собственной руки. Вышеупомянутый человек с голубыми глазами заметил, что машина вильнула, и к лицу Жерома приблизилось, почти прикоснулось лицо его друга детства, отныне ненавистное лицо.

— Ты что? — спросил Станислас. — Заснул?

— Нет, — ответил Жером, — просто слушал «Тоску».

— «Тоску»? — весело подхватил Станислас. — А что там у них происходит?

— Сейчас как раз Скарпио решил из ревности убить Марио.

— И он совершенно прав, — захохотал Станислас, — что ему еще остается?

Он откинулся назад, туда, где притаилась Моника, и Жером сразу же почувствовал огромное облегчение. Дикий безумный рев хора утих, и Жером улыбнулся.

И впрямь, что ему еще остается?

Охотничье шале, сложенное из березовых бревен, с разбросанными по полу шкурами, с каминами и с головками охотничьих жертв, прибитых на стенах, было достаточно просторно. Ничего не скажешь, прекрасное местечко! Но внезапно этот дом показался ему нелепым. Он разбудил Бетти, вынес из машины вещи, разжег камин и попросил сторожа приготовить им поесть. Поужинали они очень весело — под американские песенки, которые наигрывал старенький электрофон, — так вдруг захотелось шальному Станисласу. Потом они оказались в своей спальне вдвоем, он и Моника. Она раздевалась в ванной комнате, а он, сидя в ногах постели, приканчивал бутылку «Вильгельмины».

Он чувствовал, как что-то застыло у него внутри, мучительное и непоправимое. Он знал, что не решится спросить ее: «Значит, это правда? Это он? С каких пор? Почему? И чем все это кончится?» В сущности, он давно не разговаривал с женой. Возил ее повсюду с собой, кормил и ласкал, но не разговаривал. И он безотчетно почувствовал, что эти его старомодные вопросы, чем бы ни были они вызваны, прозвучали бы нелепо, не к месту и, наконец, просто вульгарно.

23
{"b":"558857","o":1}