ЛитМир - Электронная Библиотека

Майя-Стина любила смотреть, как он копает лунки, рыхлит землю, удаляет лишние побеги. Места он выбирал такие, чтобы саженцам легко дышалось и их не затенял кустарник. «Слышишь, о чем они говорят? — подзывал он, бывало, Майю-Стину. — Они говорят, что корни должны еще укрепиться. Что им вреден морской туман и что они ждут не дождутся, пока вырастут». Майя-Стина опускалась на колени и, прильнув ухом к тоненькому стволу, слушала. Но больше всего ей нравилось беседовать со старым ясенем, что стоял на Острове спокон веков. Она усаживалась у его подножия в своем коричневато-лиловом муслиновом платье, прислонялась к седому стволу — и срасталась с ним воедино. Она проникала взглядом и себя, и землю. Зеленела трава, сама она сидела у колодца, в котором отражалось время. Оно золотом переливалось в воде, а на дне колодца виднелся грот. В гроте шумели ветры. С замшелых стен струйками сочилась влага. В грот заглядывало солнце и озаряло нагую женщину, что лежала, окруженная барахтающимися младенцами. В солнечных лучах пухлые тельца их розово блестели. Позади нагой женщины, отступя в тень, притаился некто с помертвелыми, вывороченными губами. Он протягивал к детям скрюченные руки, хватал их за шиворот и отправлял себе в пасть. Но подле женщины, лежавшей на солнце, нарождались все новые и новые дети. Она обнимала их и, улыбаясь, притискивала к своему золотистому телу.

Но вот на солнце набежало облако и грот исчез и обернулся зеленым лугом, по которому бродили люди. Среди них была женщина, такая же чернокожая, как и Руфус, и походившая на него обличьем. Она склонилась над колодцем, что был вырыт посреди луга, зеленевшего на дне колодца, куда смотрела Майя-Стина. Лица их слились, сплылись в ярко-золотое пятно, оно посверкивало перед глазами у Майи-Стины, которая сидела в своем муслиновом платье у подножия ясеня, прислонясь спиною к его стволу, между тем как Руфус колдовал над ольхой, не желавшей расти прямо. «Мне пора домой, к Йоханне», — сказала Майя-Стина. Поднялась и отряхнула подол.

Майе-Стине стукнуло сорок. Кто бы мог подумать? Сорок лет — это вам не шутка. Но выглядит она совсем молоденькой, и щеки у нее ничуть не огрубели. Вот только у глаз появились тонкие морщинки, словно там просеменили, прежде чем расправить крылышки и взлететь к солнцу, две маленькие-премаленькие божьи коровки. Это ее огорчает? Нисколько. Она всегда в духе. Она и сердиться по-настоящему не умеет. А от тех, кого недолюбливает, держится подальше. Она ничего не ждет и принимает жизнь такой, как есть. Она прихорашивается перед зеркальцем и улыбается своему отражению. «Я пошла, — кричит она Йоханне. — Но к вечеру я вернусь и соберу тебе ужин».

Майя-Стина отправляется на ярмарку. Ее устроил Нильс-Анерс — на площади за ратушей. Кроме Йоханны, которая осталась дома с кошкой и попугаем, на ярмарку повалил весь городок. Выбрались туда и кузнец, и Мариус, и Нильс-Олав, коих мы в последний раз видели в кузнице, — не сидеть же им там безвылазно! Изелина в своем серебристом плаще стоит у телеги с гончарной посудой и разглядывает тарель с зеленым обводом. Поодаль стоят девицы в нарядных передниках и разглядывают Изелину. Та, что покрасивее, завернула края передника к самому поясу, — ей уже надарили гостинцев.

А вон, рядом с палаткой пирожника, где возятся и ревут дети, уронив в песок выпеченную сердечком коврижку, жена фогта судачит с женой Нильса-Анерса. Сам же фогт постукивает тростью и посматривает на питейную палатку, в которую набились мужчины. Фогту тоже нужен роздых, потому он и выставил там человека на случай, если дойдет до драки.

К волшебному фонарю вытянулась очередь, однако Нильс-Мартин протискивается вперед. Он приникает к квадратному глазку. Перед ним предстает гора, из ее жерла вырываются огонь и дым. Н-да. Нильс-Мартин распрямляет спину и выпячивает нижнюю губу. Оглянувшись, он устремляется к пасторовой кузине, которая вышагивает, окидывая суровым взором тех, кто нечаянно толканул ее в давке; грудь ее туго стянута кружевной шалью.

Легкий воздух полнится гомоном, женским смехом, сердитыми окриками, ребячьим ревом и клекотом огромной птицы, что парит под солнцем.

Господа Хокбиен отыскивают в сумраке питейной палатки Нильса-Олава, подсаживаются к нему с двух сторон и заводят разговор о заемных деньгах. «Куда это годится, господин Нильс-Олав?» — укоряет старший. «Никуда не годится, — подхватывает младший. — Знаете, сколько вы нам задолжали? Ваш долг изрядно превышает стоимость вашего дома. Вы обязаны вернуть часть денег, господин Нильс-Олав, желательно большую и желательно скорее. Не будем откладывать. Долг за вами чудовищный, господин Нильс-Олав. Так что теперь вы станете ловить рыбу для нас, господин Нильс-Олав. Все, что вы ни заработаете с этой минуты, — наше. Вы должны уяснить себе, что с этой минуты вы принадлежите нам». Они встают и, похлопав его по плечу, удаляются. Нильс-Олав дует водку. На душе от этого радостнее не делается, зато проходит обида.

А тем временем на площади появляется силач, который приехал с материка показать, на что он горазд. Он олицетворяет собой голую мощь: по всему телу его бугрятся мускулы, на короткой шее посажена маленькая голова с пустыми глазами. Присев, он берется обеими руками за железный брус с шарами на концах и рывком выпрямляется. Еще рывок — и он выкидывает брус кверху.

Толпа ахает. «Такому бы невод вытягивать», — замечает кто‑то из зрителей. «Жульничество», — бурчит другой. А силач уже держит перед собою железный прут и показывает знаками, что сейчас сведет вместе его концы. От напряжения маленькие глазки его выкатываются, руки дрожат, на плечах выступает испарина. Прут нехотя поддается.

«Жульничество!» — выкрикивает все тот же голос. «Выходи, кто хочет», — предлагает силач, швыряя прут наземь. Из толпы выдвинулись два парня. Они пробуют брус ногой. Потом один из них наклоняется и, ухватившись за брус, приподнимает его не более чем на палец. Колени у него подламываются, и он падает. Второй уже стоит наготове, расставя ноги. Он приседает, хватается за брус и — у-уууп! — отрывает его от земли. Толпа замирает. Нет! — роняя брус, парень отскакивает и плюхается на задницу. «И сейчас скажете, жульничество?» — спрашивает силач, ворочая маленькой головой.

Расталкивая всех направо и налево, к нему продирается кузнец. Вот он уже ступил в круг и стоит, меряя силача глазами: «Попробовать, что ли?» Он подбирает железный прут, оглаживает его и играючи сгибает в кольцо. Толпа охает. У Изелины, которая вместе с господами Хокбиен протиснулась в первый ряд, занялось дыхание. «Ну а теперь тот, что потолще!» — кричит кузнец. Взявшись за брус с шарами, он вскидывает его так высоко, что едва не опрокидывается навзничь. Он жамкает брус, будто в руках у него не металл, а скатанное колбаской тесто. Но вот шары гулко стукаются друг о друга. Подобравшись, кузнец лихо подпрыгивает и насаживает согнутый брус силачу на шею.

С минуту тот стоит, пошатываясь под тяжестью диковинного ожерелья, потом плечи его обвисают, ноги подкашиваются и он валится, точно сноп.

А народ уже пинает его и топчет, — все бросились к кузнецу. Восторженные возгласы возносят кузнеца над землею. Подобно мячику, скачет он над головами, пока наконец не приземляется на чье‑то плечо и его не уносят в питейную. Отводя парусиновый полог палатки, он ловит взгляд Изелины.

«Вы для нас водки не пожалели, позвольте и нам угостить вас», — говорят господа Хокбиен, они тут как тут. У кузнеца сверкают глаза. Он не успевает пожимать руки. Ему хлопают, его ободряют криками. Он смеется, кивает и пьет все, что ему ни подносят. Отхлебывает и из той бутыли, которую ставит на стол господин Хокбиен-старший. И обмякает. Силы покидают его мускулистое тело. Медленно сползает оно со скамьи. Большая, цвета печеного яблока, голова его еще лежит, покачиваясь, на столешнице, но как только в нее ударяет шум, скатывается на пол.

Кузнец скрылся из виду, но праздник продолжается и без него. Майя-Стина, правда, давно вернулась на Гору. Да и важные господа разошлись по домам, только пошлинник толкует еще о чем‑то в уголку с хозяином волшебного фонаря, который собирает свои пожитки. Многие из девушек успели сбегать домой и отнести гостинцы и вернулись на площадь уже без передников. Что и говорить, на песке не распляшешься, но покачаться под музыку можно. Двое парней хорошенько оттолкнулись — и как сиганут в воздух! А за ними и другие. Едва угодив в объятия теплого ветра, они тяжело приземляются. На бугорочке примостился скрипач, он неспешно водит смычком по струнам, а тени под луною покачиваются и подпрыгивают.

28
{"b":"558859","o":1}