ЛитМир - Электронная Библиотека

Йоханна задремала, сидючи в кресле, она даже не поняла толком, из‑за чего загорелся сыр-бор. А молодые давным-давно отправились домой, прихватив попугая.

Майя-Стина уже и не помнила, когда в последний раз видела такое ясное ночное небо и такие крупные звезды. «Это к северному ветру. К холодам», — сказала она Томасу и приклонилась головою к его плечу. Пока они рука об руку поднимались на Гору, Майя-Стина напевала: «На небе звезды большие сияют — северный ветер они предвещают. Маленьких звездочек высыпет много — южному ветру открыта дорога».

Попугай вздумал было подпевать, да вот незадача: петь‑то он не умел.

Наутро Нильс-Мартин хватился, а Изелины и след простыл. И кузнеца след простыл, вдобавок он разорил свою кузницу. Кое‑кто считал, что кузнец втайне довел‑таки свое изобретенье до ума. Ну а что касаемо затей Нильса-Олава, кузнец и не думал брать их в соображение, у него у самого голова на плечах. Очень ему было нужно, чтобы кто‑то мешался, когда он выделывал лодку, которая плавает под водой, или что он там еще мастерил. Нильс-Анерс уверял, будто раным-рано, выйдя по малой нужде на двор, он видел, как на берег спускалась по воздуху чудная махина, она напоминала не то здоровущую камбалу, не то макрель. Из‑под нее будто бы торчали Кузнецовы ноги. Жалко, за туманом не удалось разглядеть. Всерьез эти россказни никто не принял. Дело‑то было после свадьбы, — видать, у Нильса-Анерса у самого еще не прошел туман в голове.

Мариус хранил молчание. Как раз в ту пору он обнаружил, что умеет двигать ушами, и самозабвенно предавался этому занятию. Забравшись в местечко поукромнее, он шевелил ушами и забавлялся металлическим кругляшом, который достался ему от кузнеца. Кругляш этот был непростой: то он вырастал с чайную чашку и оттопыривал карман, то ужимался и делался таким малюсеньким, что Мариус зажимал его между большим и указательным пальцами. Мариус шевелил ушами, ковырял в носу и размышлял: а ну как и люди могут становиться карликами да исполинами?

Нильс-Олав был глубоко уязвлен. Кузнец, правда, оставил ему кой-какой инструмент, но на что он ему сдался? Главное ведь — воспарить духом! Когда они сидели у кузнеца и тот потчевал его водкой, Нильсу-Олаву мнилось, что он вырастает в исполина, пробивает головою крышу и вот уже стоит, попирая ногами Остров, и дотягивается до звезд. А теперь силы у него поиссякли, весь он как‑то умалился, усох. Малене же, напротив, раздалась еще больше. Она по-прежнему учила мужа уму-разуму и шугала его почем зря.

А вот Нильс-Мартин и не думал убиваться из‑за того, что Изелина променяла его на кузнеца, он лишь досадовал, что вместе с нею исчез ларец с жемчугами и рубинами. «Не знаю, на какой там посудине они удрали, все равно на воде ей долго не продержаться. Обидно, если ларец пойдет ко дну. Я как раз собирался подарить Йоханне на день рожденья кольцо, но чему быть, того не минуешь».

Что верно, то верно. Да и Йоханне подарки уже ни к чему, — ее только что схоронили.

День выдался на диво. Ни ветерка. Ни облачка. Солнце мирно светит над ослепительно синим морем. Синева, голубизна, золотистое солнце. Белый песок. Зеленые холмы. Как необъятен мир. И какая в нем царит тишина.

Йоханна покоится рядом с Акселем. Ее имя будет выбито на том самом камне, который она некогда ему поставила.

Провожающие вернулись на Гору. Народу столько, что в горнице всем не уместиться. Поэтому некоторые расположились прямо в дюнах. Майя-Стина и Руфус разносят кофе. Нильс-Мартин не отходит от пасторовой кузины и следит за тем, чтобы чашка ее была налита доверху. Чуть поодаль сидят Нильс-Олав с Малене и глядят на море. Нильс-Анерс лежит на спине, сдвинув на глаза шапку. Может, уснул. А может, просто не обращает внимания на трех упитанных девчушек, которые украшают его башмаки бледно-розовыми вьюнками. Остальные ребятишки обступили Мариуса. Они должны увериться, а вправду ли он умеет шевелить ушами.

Мать Малене, Анна-Кирстина, сидит в горнице, куда ее привели под руки. Второго ее мужа давно уже нет в живых. Она сильно огрузла и еле передвигается. Она думает о том, что скоро придет и ее черед. На миг перед глазами ее встает Элле, с которой она перестала разговаривать после дознания в ратуше. Кто знает, жива ли еще сестра? Анна-Кирстина протягивает чашку, и ей подливают кофе. Слава богу, в жизни есть еще маленькие радости.

Томас стоит в дверях и с нежностью смотрит на Майю-Стину, которая обносит собравшихся кофе. «Вот Йоханна и ушла, — говорят все, как один. — Хорошая была женщина».

Глава семнадцатая

В доме на горе рождаются и умирают

Майя-Стина жила с Томасом долго и счастливо, у них даже народился ребенок, это была крошечная девочка, которую назвали Анной-Хедвиг — в честь бабушки по отцовской и прабабки по материнской линии.

Подрастала Анна-Хедвиг — поднимался молодой лесок. Как Томас и предсказывал, ольха и тополь большей частью посохли, а вот березки принялись; дубовая же рощица, которую он насадил вместе с Руфусом на юго-восточной окраине пустоши, до того разрослась, что дубки подступили к Руфусовым посадкам. Сосенки по северным склонам дюн захирели и ощетинились сухими бурыми ветками, зато на восточном побережье вымахал целый лесок. Кое-где кусты с полевыми травами заглушили даже песчаную осоку и волоснец. В палисадниках зазеленели плодовые деревья, целебные травы и многолетники. По весне Остров весь был усыпан белым цветом, облетавшим с яблонь и слив. Летом воздух напитывался терпким ароматом шиповной розы. Дом на Горе утопал в шиповнике. Дети распевали: «Ходит да бродит монах по лугам долгими летними днями»; им уже не нужно было объяснять, что значит «срывает он розы» и «спелую ягоду тоже берет». И штормило куда меньше. И песок наконец остановился.

Анна-Хедвиг той порой превратилась в пригожую, улыбчивую девочку. В серых глазах у нее вспыхивали желтые искорки, правда, в одном было два зрачка. А вообще она походила на ангелочка: правильный овал лица, точеная фигурка, а кожа и волосы еще светлее, чем у Томаса. Отец, дед и Руфус порядком ее баловали. Руфус сажал белокурую малютку к себе на плечо и расхаживал с ней по всему Острову, научая выговаривать названья вещей, — точно так же учили его самого. Он подарил Анне-Хедвиг зеленую леечку, и вдвоем они поливали в Майи-Стинином садике цветы и бузинное дерево. Жители городка, терявшиеся в догадках относительно его происхождения и дикого нрава, попривыкли к этой несообразной парочке и признали Руфуса если и не вполне человеком, то, во всяком случае, существом безобидным, которое Господь в своей премудрости наделил людским обличьем и даром слова. Когда умер Нильс-Мартин — на восьмидесятом году жизни, так и не потеряв надежды уломать чопорную пасторову кузину, — Руфус перебрался к Томасу и Майе-Стине. Он был неразговорчив, зато не гнушался никакой работы.

Не успел Руфус обосноваться на Горе, как с попугаем, что по-прежнему сидел в своей золоченой клетке и надменно взирал на мир желтыми глазищами, стало твориться что‑то несусветное. Покойная Йоханна, та подолгу с ним беседовала, и он не только перенял ее кашель, о чем уже упоминалось, но и затвердил любимые ее присловья, кои и изрекал время от времени, хлопая крыльями. Кроме «Чему быть, того не минуешь», он любил повторять: «Без терпенья нет спасенья», «Тянется дерево, да выше себя не вырастет», «Все хорошо в меру», напоминая домочадцам и их гостям о человеческой доле. Но вот на Горе поселился Руфус, и попугай стал разговаривать на неведомом языке, взывая к Руфусу с необыкновенным жаром. «Кахва ти! — повелительно выкрикивал он, бегая по клетке и кидаясь на прутья. — Кахва ти! Аиту фунику!»

На призывы попугая Руфус отвечал мрачными взглядами и нередко занавешивал клетку. Он упорно отказывался перевести, что кричал попугай, хотя, судя по всему, прекрасно понимал его, и уж конечно, «кахва ти» никак не могло означать «все хорошо в меру», пусть даже и на чужом языке. Когда попугай впадал в неистовство, Руфус принимался ходить взад-вперед по горнице. Майя-Стина выбегала из кухни, вытирая руки о передник, и умоляла Руфуса присесть, а то у нее голова идет кругом. Он же смотрел на нее невидящими глазами и продолжал мерить шагами горницу.

31
{"b":"558859","o":1}