ЛитМир - Электронная Библиотека

– Слишком уж ты благодушен, мой милый, – заявила его собеседница.

Молодой человек отставил руку с рисунком и, склонив набок голову, медленно провел кончиком языка по нижней губе.

– Благодушен, не спорю, но не слишком.

– Нет, ты невозможен, ты меня раздражаешь, – проговорила, глядя на свою туфельку, дама.

Молодой человек что-то подправил в рисунке.

– Ты, видно, хочешь этим сказать, что раздражена?

– Да, тут ты угадал! – ответила его собеседница с горьким смешком. – Это самый мрачный день в моей жизни. Ты-то ведь в состоянии это понять.

– Подожди до завтра, – откликнулся молодой человек.

– Мы совершили страшную ошибку. Если сегодня в этом можно еще сомневаться, завтра никаких сомнений уже не останется. Се sera clair, au moins![2]

Молодой человек некоторое время молчал и усердно трудился над рисунком. Наконец он проговорил:

– Ошибок вообще нет и не бывает.

– Вполне вероятно – для тех, кто недостаточно умен, чтобы их признать. Не замечать собственные ошибки – какое это было бы счастье, – продолжала, по-прежнему любуясь своей ножкой, дама.

– Моя дорогая сестра, – сказал, не отрываясь от рисунка, молодой человек, – раньше ты никогда не говорила мне, что я недостаточно умен.

– Что ж, по твоей собственной теории, я не вправе признать это ошибкой, – ответила весьма резонно его сестра.

Молодой человек рассмеялся звонко, от души:

– Тебя, во всяком случае, моя дорогая сестра, Бог умом не обидел.

– Не скажи – иначе как бы я могла это предложить.

– Разве это предложила ты? – спросил ее брат.

Она повернула голову и изумленно на него посмотрела:

– Ты жаждешь приписать эту заслугу себе?

– Я готов взять на себя вину, если тебе так больше нравится, – проговорил он, глядя на нее с улыбкой.

– Ах да, тебе ведь все равно, что одно, что другое, ты не станешь настаивать на своем, ты не собственник.

Молодой человек снова весело рассмеялся:

– Если ты хочешь этим сказать, что у меня нет собственности, ты, безусловно, права!

– Над бедностью не шутят, мой друг, это такой же дурной тон, как и похваляться ею.

– О какой бедности речь? Я только что закончил рисунок, который принесет мне пятьдесят франков.

– Voyons![3] – сказала дама и протянула руку.

Он добавил еще два-три штриха и вручил ей листок. Бросив взгляд на рисунок, она продолжала развивать свою мысль:

– Если какой-нибудь женщине вздумалось бы попросить тебя на ней жениться, ты ответил бы: «Конечно, дорогая, с радостью!» И ты женился бы на ней и был до смешного счастлив. А месяца три спустя сказал бы ей при случае: «Помнишь тот благословенный день, когда я умолил тебя стать моею?»

Он поднялся из-за стола, слегка расправил плечи и подошел к окну.

– Ты изобразила человека с чудесным характером, – сказал он.

– О да, у тебя чудесный характер. Я смотрю на него, как на наш капитал. Не будь я в этом убеждена, разве я рискнула бы привезти тебя в такую отвратительную страну?

– В такую уморительную, в такую восхитительную страну! – воскликнул молодой человек, сопровождая свои слова взрывом смеха.

– Это ты насчет тех женщин, которые рвутся в омнибус? Как ты думаешь, что их туда влечет?

– Думаю, там внутри сидит очень красивый мужчина.

– В каждом? Да им конца нет, их здесь сотни, а мужчины в этой стране вовсе, на мой взгляд, не красивы. Что же касается женщин, то, с тех пор как я вышла из монастыря, я ни разу не видела их в таком множестве.

– Женщины здесь прехорошенькие, – заявил ее брат, – и вся эта штука очень забавна. Я должен ее зарисовать.

Он быстро подошел к столу и взял рисовальные принадлежности: планшет, листок бумаги и цветные карандаши для пастельной живописи. После чего, примостившись у окна и поглядывая то и дело на улицу, он принялся рисовать с той легкостью, которая говорит об изрядном умении. Все время, что он работал, лицо его сияло улыбкой. Сияло – поскольку другим словом не передать, каким оно зажглось одушевлением. Ему шел двадцать девятый год; он был невысок, изящен, хорошо сложен и, при бесспорном сходстве с сестрой, намного ее совершеннее. У него были светлые волосы и открытое насмешливо-умное лицо, которое отличали тонкая законченность черт, выражение учтивое и вместе с тем несерьезное, пылкий взор синих глаз и так смело изогнутые, так прекрасно вычерченные брови, что если бы дамы писали сонеты, воспевая отдельные черты своих возлюбленных, брови молодого человека, несомненно, послужили бы темой подобного стихотворного сочинения; его верхнюю губу украшали небольшие пушистые усы, которые словно бы взметнуло вверх дыханием постоянной улыбки. В лице его было что-то и доброжелательное, и привлекающее взоры. Но, как я уже сказал, оно совсем не было серьезным. В этом смысле лицо молодого человека являлось по-своему замечательным – совсем не серьезное, оно вместе с тем внушало глубочайшее доверие.

– Не забудь нарисовать побольше снега, – сказала его сестра. – Bonté divine[4], ну и климат!

– Я оставлю все белым, а черным нарисую крошечные человеческие фигурки, – ответил молодой человек, смеясь. – И назову… как там это у Китса? «Первенец мая…»[5]

– Не помню, чтобы мама говорила мне о чем-нибудь подобном.

– Мама никогда не говорила тебе ни о чем неприятном. И потом, не каждый же день здесь бывает подобное. Вот увидишь, завтра будет прекрасная погода.

– Qu’en savez-vous?[6] Меня здесь завтра не будет. Я уеду.

– Куда?

– Куда угодно, только подальше отсюда. Вернусь в Зильберштадт. Напишу кронпринцу.

Карандаш замер в воздухе, молодой человек, полуобернувшись, посмотрел на сестру.

– Моя дорогая Евгения, – проговорил он негромко, – так ли уж сладко тебе было во время морского путешествия?

Евгения поднялась, она все еще держала в руке рисунок, который вручил ей брат. Это был смелый выразительный набросок, изображавший горсточку несчастных на палубе: сбившись вместе, они цепляются друг за друга, а судно уже так страшно накренилось, что вот-вот опрокинется в провал меж морских валов. Рисунок был очень талантлив, полон какой-то трагикомической силы. Евгения взглянула на него и состроила кислую гримаску.

– Зачем ты рисуешь такие кошмарные вещи? – спросила она. – С каким удовольствием я бросила бы его в огонь!

Она отшвырнула листок. Брат спокойно следил за его полетом. Убедившись, что листок благополучно опустился на пол, он не стал его поднимать. Евгения подошла к окну, сжимая руками талию.

– Почему ты не бранишь, не упрекаешь меня? – спросила она. – Мне было бы легче. Почему ты не говоришь, что ненавидишь меня за то, что я тебя сюда притащила?

– Потому что ты мне не поверишь. Я обожаю тебя, моя дорогая сестра, счастлив, что я здесь, и полон самых радужных надежд.

– Не понимаю, какое безумие овладело тогда мной. Я просто потеряла голову, – добавила она.

Молодой человек продолжал рисовать.

– Это, несомненно, чрезвычайно любопытная, чрезвычайно интересная страна. И раз уж мы оказались здесь, я намерен этим насладиться.

Его собеседница отошла от него в нетерпении, но вскоре приблизилась снова.

– Бодрый дух, конечно, прекрасное свойство, – сказала она, – но нельзя же впадать в крайность; и потом, я не вижу, какой тебе прок от этого твоего бодрого духа?

Молодой человек смотрел на нее, приподняв брови, улыбаясь, постукивая карандашом по кончику своего красивого носа.

– Он сделал меня счастливым.

– Только и всего; и ни капли более. Ты прожил жизнь, благодаря судьбу за такие мелкие дары, что она ни разу не удосужилась ради тебя затрудниться.

– По-моему, один раз она все же ради меня затруднилась – подарила мне восхитительную сестру.

вернуться

2

По крайней мере, все будет ясно! (фр.)

вернуться

3

Ну-ка, посмотрим! (фр.)

вернуться

4

Боже милостивый (фр.).

вернуться

5

Цитата из «Оды соловью» (1819) английского поэта-романтика Джона Китса (перевод С. Сухарева).

вернуться

6

Откуда ты это знаешь? (фр.)

2
{"b":"55892","o":1}