ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

- Мы не хотели вас расстраивать... Но вы тогда, оказывается, не сказав нам ничего, оставили ему, Авдею Лукичу, вторую вашу серьгу с алмазами. Этого не следовало делать, Нетопырь подсмотрел, и мы старика вашего еле у татей отбили. Вон у него (Тринадцатый кивнул на Восьмерку) тоже все в синяках.

- Боже, боже! - Софья опустилась на рогожную подстилку рядом со стариком.

- Ваше благородие! - вдруг раздался гулкий голос из трюма. - Ваше благородие, смилуйтесь!

- Кто это? - приподнялась Софья.

- Не извольте бояться, - сказал Тринадцатый.-- Это кричит Полгоры Хари, конвойный наш начальник, я его тоже повязал. Теперь я ему "ваше благородие", а бывало воды лишней испить не позволит. Сейчас напоминать начнет, как вместе мы в десанте были во время войны. У, сволочь, вместе, да не вместе!

Тут послышался сладкий голос Нетопыря, обещавший большие деньги.

- Они все там в трюме сидят, - объяснил Тринадцатый, - чтобы раньше времени весть о нас не разносили. В заложники, к сожалению, не годятся мелкая сошка.

- Синьора! - донесся из трюма голос Цыцурина. -Не вяжитесь вы с этими господами. Вы же наша...

- Теперь за вас принялись, - сказал Тринадцатый. Он сел на рангоутную балку, взялся рукой за лохматую половину головы, другая же у него была безобразно выбрита. И стал похож на большеголового мальчишку, который набедокурил и не знает, как выбраться из беды.

- Одна надежда, что течение нас вынесет к Сестрорецку, а там лес - что тайга.

Восьмерка вздохнул, а Провыч стал творить молитву.

- Вам бы, мадам, - сказал Тринадцатый, дотрагиваясь до ее плеча, - вам бы как-нибудь от нас отделиться... Ну зачем вы приплыли к нам?

- Ах, мон шер!.. - немеющим языком ответила Софья. Она чувствовала, как холодеют ее ноги. - Я прожила такую жизнь и впервые встретила такого человека!

4

И ей приснилась бедная слободка на окраине городка. Горит, трещит одинокая лучина, искры падают, шипя, в лубяную лохань. И шумит, воет вьюга, метет за оконцем. И под неумолчный рев природы слышится человеческий плач. Это воет Сонькина мать.

"Не скорби, матушка, - уговаривает Сонька. - И без того сердце надрывается. Ну, не тужи!"

А мать помолчит да опять свое сквозь вьюгу:

"Ой, Сонюшка, дочушка, ой не я ль тебя лелеяла... Ой, да как же я тебя в рабы отдам лиходею?"

Затем снится ей доброе безбородое лицо со старомодными вислыми усами. Входит, топая, сбивает с себя снег, отирает обмерзший лоб. Спрашивает бодро:

"Что за шум, а драки нет? Дозвольте, господа крестьяне, проезжему у вас обогреться?" Потом спрашивает: по покойнику, что ли, здесь плач? Услышав ответ, молча сидел за свечой, которую поставил его слуга. Так же молча лег па постеленный ему на лавке тулуп.

Утром проснулись - проезжего нет, хотя пожитки его здесь, в том числе слуга-камердинер. Через какое-то время проезжий вернулся, опять топал, сбивал снег, однако не бодро, а зло, отчаянно.

"Ну и барин у вас! -говорит он матери. Экий антихрист высшего ранга, какую сумму заломил! Однако не печальтесь, выкупил я вашу дочь".

Толща времени, как глыба стекла, и все видишь, и рукою не достать!

И вот он теперь лежит под старым каторжным образком, и неверный свет лучинки делает живым, мягким его похудевшее лицо. А была она в его доме как птичка вольная, подруга его дочери. "Вот помру, - говаривал он, - все твое, устраивай себя, Сонюшка!"

И летели во сне птицы-огневицы, райскими голосами пели о жизни необыкновенной, и сквозь полет их дивный возникало и рассыпалось совсем другое лицо, смелое и тоже страдальческое, со струпьями в виде цифр на щеке...

- Мадам, мадам! - будили ее осторожно .--Госпожа Софья, проснитесь! Преставился Авдей Лукич.

Софья подняла голову. Ничего не изменилось внутри старой каторги. Так же сквозь весельные клюзы светило яркое солнце и в его лучах клубилась пыль. Так же настороженно глядели каторжные из-под тряпья. Так же умиротворенно лежал под иконой Авдей Лукич, Только трое стоявших вокруг него Тринадцатый, Восьмерка и Провыч "сняли с голов своих шапки.

В этот момент снаружи раздался мушкетный выстрел и гулко разнесся по воде. Откуда-то кричали:

- Эй, на каторге! Есть кто живой?

Каторжные вскочили. Некоторые бросились наверх и вернулись, крича: "Мы окружены!" Сидящие же в трюме подняли дикий вой.

Тринадцатый поднялся на палубу, перебросился несколькими словами с кричавшими там и вернулся:

- Это полицейская стража. Они требуют положить оружие. А у нас оружия только вот! - Он подбросил в руке топор, Софье вспомнились ее безотказные пистолеты Буатье, но они остались в лодке, которую угнал карлик.

Бац! Бац! Бац! - прогремели еще три выстрела. Полетели щепки, пули врезались в дубовый бок баржи. Категорический голос потребовал всем сдаваться, а прежде всего освободить полицейских чинов, запертых в трюме.

- Братец! - сказал хмуро Тринадцатый. - Поди развяжи их всех, живоглотов. Пусть идут.

Восьмерка спустился в трюм, развязал Полторы Хари и его приспешников, но сам тут же выскочил, отбиваясь от них.

- Дьяволы! - сказал Тринадцатый, сквозь весельную щель наблюдая за тем, что делалось снаружи.

Четыре сторожевых парусных катера окружили мятежную каторгу и держали ее под прицелом мушкетов. Один катер перебросил на борт каторги трап, и по нему перебежали Полторы Хари с полицейскими, за ними, согнувшись в три погибели, Цыцурин и Нетопырь.

Оказавшись в безопасности. Полторы Хари, с которого васильковый мундир свисал клочьями, разразился бранью. Показывал кулачище, сулил батоги, рванье ноздрей и прочие наказания. Но другой голос (кричал с мостика моряк в сером кафтане, приставив ко рту ладони) сулил прощение тем, кто сдастся добровольно.

- Идите! - сказал каторжным Тринадцатый. - Ступайте, пока не поздно.

И каторжане поднялись, запахиваясь в зипуны, устремились на палубу и дальше на сторожевик, где плетьми их тут же загоняли в трюм.

- Пойду и я, - спохватился артельщик, шаря в соломе свои пожитки. Авось помилуют. А всего-то на барина цепом замахнулся, за то и сижу.

- Прощай, Провыч, - расцеловался с ним Тринадцатый и оборотился к Восьмерке: - Ступай и ты, брат, ты молодой, тебе жить.

65
{"b":"55942","o":1}