ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Даль Роальд

Как по маслу

Роальд ДАЛЬ

КАК ПО МАСЛУ

Перевод А. Колотова

Я уже позабыл многие детали этой истории, тем более из того, что ей предшествовало.

Мы приземлились в Фауке, где парни, летавшие на "бленхеймах", приняли нас по-братски и напоили чаем, пока мы заправляли машины. Я хорошо помню, как они входили молча в столовую, пили чай и выходили, так и не произнеся ни слова. Они изо всех сил держали себя в руках, хотя дела шли без особого блеска. Они совершали огромное количество вылетов, а пополнений не поступало.

Мы поблагодарили за чай и вышли посмотреть, заполнены ли уже баки наших "гладиаторов". Дул сильный ветер. Аэродромная "колбаса" надулась и стояла прямо, как дорожный указатель. Песок хлестал по ногам, со свистом шуршал по палаткам, палатки хлопали на ветру, как будто сшитые из брезента люди били в ладоши.

- Бомбардировщикам не везет, - сказал Питер.

- Так уж и не везет, - отвечал я.

- Нервничают.

- Да что там нервничают. Им просто досталось, но они выдержат. Видел, как они держатся?

Наши два стареньких "гладиатора" стояли один подле другого, и техники в рубашках и шортах цвета хаки все еще суетились около них. На мне был тонкий хлопчатобумажный летный костюм белого цвета, на Питере - голубой. Дополнительного утепления в полете не требовалось.

- Где это? - спросил Питер. - Далеко?

- Двадцать одна миля за Черинг-Кросс, по правую сторону от дороги.

Дорога, шедшая через пустыню на север от Мирса-Матрух, именовалась Черинг-Кросс. Итальянцы вырвались из Мирсы и быстро продвигались вперед. Насколько мне известно, это был единственный случай, когда они добились серьезных успехов. Их настроение постоянно то падало, то поднималось, как слишком чувствительный альтиметр, и в те дни стрелка зашкаливала, потому что державы "Оси Берлин - Рим" были на вершине успеха. Мы бродили взад и вперед, пока техники заканчивали заправку.

- Прогулка, - сказал Питер.

- Да, все должно пройти как по маслу.

Мы разошлись. Я влез в кабину. Лицо техника, помогавшего мне пристегиваться, стоит у меня перед глазами поныне. Немолодой, около сорока, лысый, лишь на затылке золотился венчик волос, с морщинистым лицом и взглядом, похожим на взгляд моей бабушки, он как будто всю жизнь занимался тем, что помогал пристегиваться пилотам, которые не возвращались. Стоя на крыле, он затягивал потуже ремни и проговорил:

- Будь осторожнее. Только дурак забывает про осторожность.

- Все будет как по маслу, - ответил я.

- Черта с два.

- Да ну, прогулка! Нет тут ничего сложного.

Дальше я ничего не помню, а помню, что было уже потом. Мы, видимо, взлетели и взяли курс на запад, на Мирсу, держа высоту порядка восьмисот футов. По правую руку открылось море, и кажется - нет, не кажется, точно, оно было синее и очень красивое, особенно там, где накатывалось на песок и превращалось в толстую белую полосу, уходящую на запад и на восток, насколько хватал глаз. Наверное, мы перелетели над Черинг-Кросс и пролетели двадцать одну милю, куда было приказано, но в этом я не уверен. Помню, что где-то начались неприятности, дела пошли худо, и мы в какой-то момент повернули назад. Самое скверное, что я летел слишком низко, чтобы выпрыгнуть. С этого момента мои воспоминания делаются непрерывными. Я и сейчас вижу, как самолет клюнул носом, я посмотрел вниз и увидал одинокий куст верблюжьей колючки. Рядом лежали камни. Трава, камни и песок вдруг отделились от земли и прыгнули прямо на меня. Как сейчас вижу это.

Затем новый провал, может быть на секунду, может на полминуты, не знаю. Пожалуй, все-таки коротко, не больше секунды, и вот я слышу: "П-пуф-ф!" - загорелся бак на правом крыле, и тут же: "П-пуф-ф!" - левый бак загорелся. Мне это не показалось чем-то особо важным. Я чувствовал себя отлично, сидел спокойно. Очень хотелось спать. Глаза потеряли способность видеть, но и это было не важно. Все шло прекрасно, нормально, пока я не почувствовал жар в ногах. Сперва ощущалось приятное тепло, но почти тотчас же оно обратилось в жгучий, опаляющий жар, боль в обеих ногах.

Жар был неприятен. Не более. Он мне не нравился, поэтому я убрал ноги под кресло и стал ждать, что будет дальше. По-видимому, нарушилась телеграфная связь между телом и мозгом. Она начала работать со сбоями или чересчур медленно информировала мозг о происходящем. Новые инструкции поступали тоже с задержкой. Отправленная наконец депеша гласила: "Здесь внизу очень жарко. Подписано: Левая Нога, Правая Нога". Долгое молчание. Мозг обдумывал ситуацию.

Потом по проводам прошел, слово за словом, ответ: "Самолет - загорелся - выпрыгивай - повторяю - выпрыгивай". Ответ был адресован всей системе, мускулам ног, рук и туловища, и мускулы пришли в действие. Они старались вовсю, дергались, изгибались, напрягались, но тщетно. Вторая телеграмма ушла наверх: "Не могу высвободиться, что-то держит". Новый ответ занял еще больше времени, чем предыдущий, а жар усиливался. Что-то в меня вцепилось, и мозг пытался понять что: гигантские ладони, надавливающие на плечи, булыжники, небоскребы, паровые катки, шкафы? Минуточку. Это же привязные ремни. Пришел неторопливый ответ: "Ремни - расстегни - ремни". Получив приказ, руки принялись за дело. Они оттягивали пряжки, те не поддавались. Руки, мешая одна другой, тянули изо всех сил. Безрезультатно. Ушел новый запрос: "Как расстегиваются ремни?"

На сей раз ожидание ответа заняло три или четыре минуты. Спешить и нервничать было бессмысленно, это я точно знал. Но сколько же можно ждать? Вслух я произнес:

- К чертям, не собираюсь я сгореть заживо...

Меня прервали. Пришел ответ? Или нет... Да, пришел: "Вытяни аварийный - штифт - быстрее - кретин - болван".

Я вытянул штифт, и ремни ослабли. Теперь вылезти. Вылезаем, вылезаем. Не получается. Не удавалось выбраться из кабины. Руки и ноги трудились добросовестно, но ничего не могли сделать. Ушел наверх последний отчаянный запрос с пометкой "Срочно": "Что-то еще держит нас, очень тяжелое".

Ни руки, ни ноги понапрасну не суетились. Они инстинктивно знали, что сила им не поможет. Они сосредоточенно ожидали ответа, но как он долго не приходил! Двадцать, тридцать, сорок жарких секунд... Ничто не раскалилось добела, не было ни шипенья горящей плоти, ни запаха горелого мяса, но это могло начаться вот-вот, потому что старые "гладиаторы" изготовлялись не из упрочненной стали, как "харикейны" и "спитфайры". Их полотняные, туго натянутые крылья пропитывались абсолютно несгораемым раствором, но под ними помещались сотни маленьких тонких распорок из тех, что идут на растопку, разве что еще тоньше и суше. Если бы какой-нибудь умник сказал себе: "А сделаю-ка я нечто такое, что будет пылать ярче всего на свете" - и принялся за усердный труд, он бы в конце концов сотворил что-нибудь похожее на "гладиатор".

Я терпеливо ждал. Ответ пришел замечательный, во-первых, очень быстро, а во-вторых, все разъяснилось: "Парашют - поверни - застежку".

Я повернул застежку, освободил парашют, не без усилия приподнялся и перевалился через борт. Что-то горело. Я перекатился по песку, отполз подальше на четвереньках и лег.

В огне рвались боеприпасы моего пулемета, пули ударяли рядом в песок. Я их не боялся, а просто слышал.

Возникла боль. Сильней всего болело лицо. С лицом что-то случилось. Я подтянул руки к лицу, оно было липким. Где нос? Нос делся куда-то. Я поискал зубы, но не сумел определить наверняка, есть они или нет. Потом, наверное, задремал.

Вдруг откуда ни возьмись рядом со мной оказался Питер. Я слышал его голос и как он плясал вокруг, вопил как сумасшедший, тряс мою руку и говорил:

- Господи, я думал, ты там, внутри. Я грохнулся в полмиле отсюда и прибежал к тебе. Ты как, в порядке?

Я спросил:

- Питер, что с моим носом?

Он чиркнул в темноте спичкой (в пустыне ночь наступает мгновенно) и после паузы сказал:

1
{"b":"55950","o":1}