ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Едва молвила это Омутница, как в девятом часу утра на исходе сентября стал у подножия утеса человек в серой куртке, сроду словно не топился, тут и стоял всегда.

Как же так? А время, которое миновало, пока Водяной на исполнении своего каприза настаивал? А пока длилось колдовство? Куда девалось это время, спросите вы?..

Время! Что такое время! Оно, как и прочая мера, придумано для нас с вами, а Водяной, да и прочие существа стихийные живут вне понятий меры. Так говорят русские всеведы...

А теперь вернемся к нашему герою, который только что, бросив прощальный и неуверенный взгляд Обимуру, обители своей, вне себя от восторга, что желание его увенчано, ринулся вверх по лестнице, ведущей от набережной в парк. Повелитель реки сделал свои первые шаги в мире людей.

*

Водяной поначалу путался ногами в ступеньках, но шел да шел, и вот наконец пред ним открылся... Город? Нет, сперва (предглаголание Города!) - открылся перед ним парк.

День был будний, время - довольно раннее, и тихая пустота аллеек огорчила нашего героя, который уже держал душу наизготовку для встречи с людьми. Никого!

Хотя нет, вот... Появились!

Да, появились - самое подходящее здесь слово. Они не вошли в каменно-железные ворота. Они не поднялись с набережной. Не свалились с неба. Явление их произошло из-под низкого деревянного помоста старой карусели.

Сначала на свет божий выбрался мужчина. Нагнулся, помог вылезти женщине. Стряхнув друг с друга мусор, они поцеловались, обнялись и медленно потянулись вверх по крутому асфальтированному склону, к выходу из парка.

Водяной зачарованно смотрел им вслед. Люди! Живые! Что-то было в обличье этих двоих... что-то было отличное от обличья знакомого Водяному человека. Тот словно бы носил на себе собственную тень, а эти двое тихо светились обнаженными телами.

Право слово! Может быть, кожа их была усыпана алмазными брызгами? Может быть... и тут Водяной, осененный догадкой, ринулся прямиком к загадочной конуре. Он вспомнил камень-самосвет из своего дворца: прислонишься к нему - сам светиться начинаешь ненадолго. Весело потом озарять ночную тьму взмахом сияющей руки под носом перепуганных рыбарей!.. Неужто и здесь затаен такой камень?

Водяной пал на колени перед помостом и сунулся было в махонькую дверцу, да не тут-то было: страж уединения, толстый ржавый гвоздь, осуждающе схватил его за плечо куртки.

Водяной осторожно высвободился, вспомнив при этом, с каким огорчением расставался гость подводный со своей оболочкой. Повредить ее - огорчить бедного утопленника еще больше. И наш герой аккуратно снял курточку, аккуратно свернул и аккуратно положил ее, а сам, вспомнив, как вплывал, бывало, в самые причудливые гроты, ввинтился на животе под помост.

Широкий, сотканный из танцующих пылинок луч на мгновение ослепил его. Самосвет! Самосвет? Ох, боже ты мой, не то. В подстилку из смятой травы упирался луч солнца, проникающий сквозь щелястый помост карусели. Луч - и больше ничего.

Надо сказать, наш герой был легковерен, а потому захватил сколько мог света в пригоршни, омыл ими лицо, побрызгал на одежду и, прытко развернувшись в тесноте, ринулся к выходу, точнее, к вылазу. Распрямил на воле ноги, разогнул спину, оглядел себя. Пыли, трухи, паутины нацеплял он в достатке, это точно. А сияние осталось там - в конуре, грязном и постыдном убежище Любви Бесприютной.

Водяной уставился вслед тем двоим, мерцание которых еще не истаяло за парковой оградой. Если б он был человеком, он брезгливо сморщился бы. Но он не был человеком, а потому схватился за сердце, которое пронзила жалость. Даже плечи холодком прохватило!

Водяной протянул руку за курткой... потом перевел туда взор... потом пал на колени и обшарил то место. Напрасны старания! Куртка исчезла!

*

В подводном мире свои порядки, и Водяной, конечно же, не был бы царем Обимурским, не отличайся он проворством мыслей и движений. Он вмиг сообразил, в чем дело, и ринулся ловить вора.

Проскочив сквозь тяжелые ворота парка, он очутился на широкой-преширокой площади. Посередине, на постаменте, стоял какой-то черный человек с ружьем и в тяжеленной чугунной шубе, которая лишь чудом не падала с его плеч.

Хоть был наш герой и ограблен, он все-таки успел бросить неподвижному великану цветок восторженного взора. Водяному даже захотелось взобраться на просторный пьедестал и свести с монументом знакомство покороче: перенять повелительность жеста, величавость осанки - и он положил непременно, непременно вернуться на площадь, едва найдет пропажу.

Но, видно, не судьба ему была скоро настигнуть вора! Пробегая мимо памятника, он ощутил, что нога его за что-то зацепилась, - и с разгону повалился на асфальт.

Это было больно. Наш герой с тоской вспомнил свой гибкий хвост и поднялся, недоумевая, за что же это он мог запнуться доставшимися ему в пользование неуклюжими, слишком длинными подставками. Ничего подозрительного на земле он не обнаружил и попытался продолжить путь, как что-то холодное и серое стиснуло его ноги. Водяной обмер. Это была гигантская рука, вернее, тень руки, сползшая с асфальта, где она только что распластанно лежала, как и подобает тени. Однажды, на заре туманной юности, наш герой запутался хвостом в рыбацкой сети. Вот разве что с этим страхом сравним был ужас, охвативший его сейчас.

Между тем сдавление серых пальцев стало нестерпимым, Водяной огляделся в поисках спасения... И взор его померк.

Тень, полонившая его, принадлежала тому самому бородачу в шубе, который возвышался посреди площади. Но самое ужасное... самое непостижимое заключалось в том, что руки... руки, тень которой и впилась в Водяного... этой руки у памятника не было!

Да, да, да! Судя по всему, она когда-то властно тянулась к Городу, распростертому невдалеке, как бы у подножия этого памятника. А теперь рука почти до самого плеча отсутствовала. Неровный серый слом - вот и все, что осталось.

Наш герой в тенях и отражениях разбирался плохо. Как и всякая нежить, он вовсе не отражался в зеркалах, кроме зеркал рек и озер, и не отбрасывал тени. Но тень несуществующего... это уж совсем невероятно!

Между тем серая призрачная удавка вздернула его на воздух и подтянула к самому лику монумента. О-о!.. Вблизи оно отнюдь не вызывало восхищения. В пыли, десятилетиями копившейся меж бровей, свили гнезда мыши.

"Вот он... супостатель... благородный король..." - мелькнула перепуганная мысль.

Губы-булыжники разомкнулись. Казалось, от звука трубного гласа разлетися вдребезги город, но и слабый листок не шевельнулся на полуголом тополе, и воробушек, придремнувший на стволе замшелого ружья, не встрепенулся. Это была лишь тень былого голоса.

- А!.. Попался, мерзавец! - прорычала она. - Сейчас я с тобой расквитаюсь!

- За что? - слабо пискнул Водяной, но тут же устыдился своего голосишка, похожего на жалкий касаткин скрип. - А ну-ка, отпусти меня! Знаешь ли ты, кто я есть? Я - царь!

- Царь?! - изумился монумент. - Чего царь? Природы, что ль? Х-хе! Где она, ваша природа!.. Ах ты ж козявка человечья! Знаешь ли ты, кто есть я?! Да у меня с ковра, понимаешь, народ с инфарктами уносили! Одно мое имя чернеть со страху заставляло! Находились разные... называли волюнтаристом. А я плевал! А знаешь ли ты, что, когда я скончался, эти вахлаки чуть всю работу не завалили? Разом диссиденты головы подняли! Свобода слова им! Свобода голоса! Вообрази, собрали по этому поводу внеочередное собрание-заседание! В этом самом доме, откуда я! столько дней! столько лет! всех их! вот так держал! в том самом кабинете! Ха-ха!

Ну, смех был все-таки значительнее, чем глас: одна пылинка в ноздре чугунной слегка всколебнулась.

- Заседание! Да что они могли высидеть? С их отношением к работе? Я не мог этого так оставить! Мое остановившееся сердце забилось. Я из морга явился председательствовать на их заседании. Я им показал, что такое настоящий руководитель! Бурные, продолжительные аплодисменты. Все встают. Зал в едином порыве поет... А ты говоришь - царь. Царей, понимаешь, когда-а еще в Обимуре потопили. Которые в слаборазвитых странах остались, так и тех скоро сметет волна народного негодования.

3
{"b":"55992","o":1}