ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

— А чего же не сказал?

— Сам разве не видишь? И Карл Францевич тоже не слепой. Вам бы только вытолкнуть.

— Как это вытолкнуть? Договаривай.

— Разве не видно?

— Если без зазора посадить дышло, закусит, обломит крюк.

Василий еще раз обошел «Колымагу». Она стояла под грузом чуть на раскоряку — расплюснутыми резиновыми колесами. Но придраться ни к чему не смог, и, недовольный, буркнул:

— Пора, пожалуй. — Он взялся за поручень, поставил ногу на стремянку. Славка подмогнул ему плечом, и парни пошли по своим машинам. «Стратеги» фыркнули глушителями, словно из-под колес брызнули белые искры снега, и поезд, вздрогнув, тронулся с места. В холодном тумане, как в молоке, проплыли сигнальщики с флажками в руках.

Мы со Славкой замыкали колонну, я сижу в кабине за его спиной и, вытянув шею, пялюсь на впереди идущий поезд.

— Да не томись ты, дед, будь спокоен, никуда твоя «Колымага» не денется. Если и свернем ее под откос, дак ты тут ни причем — смотри не смотри.

— Ну это ты брось, Славка.

— А что мы можем? Как бычки на веревочке: куда поведут, туда и пойдем. — Славка достает «беломорину».

Машины идут так тихо, что вполне можно спрыгнуть, обещать вокруг состава и возвратиться на место. Идут тягачи один к другому на расстоянии вершка. Входим в поворот, похрустывают водила, постанывают фаркопфы; от страха, что хвост не впишется и дуга поезда разломится, начинает поднывать сердце.

Славка почувствовал мое состояние, успокаивает:

— Это пока не привыкли, дед, а привыкнем, почувствуем груз, весь поезд. И все образуется. По-первости всегда так. У меня тоже подвывает…

Славка так сжимает «беломорину», что даже губы белеют.

В продолговатом, похожем на салатницу, зеркале мне видно его Лицо. Приподнимаюсь, и в повороте как на ладони хребет и бок поезда. В крутом изгибе головная машина Василия забирается на самую бровку, чтобы ослабить дугу. Славка угадывает маневр головной, поддает еще газу — напирает, и я чувствую, как мы вписываемся в окружность или, вернее, в сегмент дуги. Поезд натужно вытягивается из кривуна, одолевает небольшой подъем, заходит на «пятачок» — на отсыпку сбоку дороги.

Впереди уже виднеются кузов нашей летучки и парни с флажками, а за ними нескончаемый хвост встречных машин. И как только мы сторонимся, глушим моторы и выходим из машин, навстречу устремляется поток машин, обдавая нас колючей снежной пылью. Василия Андреевича обступают ребята, грудь у него нараспашку, шея бугрится, кажется, глаза совсем выкатятся из орбит.

— Чем больше вот я смотрю на вас, — говорит Василий Андреевич, — тем вы мне больше все нравитесь. Это я вам совершенно конкретно говорю, — заявляет он. — Что это у тебя, Славка, уши как свиные хрящики?..

— Брось дядя Вася, темнить — у самого-то, поди, медвежья болезнь приключилась, как в «гитару» вошли.

— Нелегко, — искренне, чуть удивленно соглашается Поярков.

Парни довольны.

— А что с тобой, ты какой-то квелый? — наклоняется Василий к Володе Гущину.

— Да я ничего, дядя Вася, так…

— Смотри, если что — подменим, так ведь, Антон?

— Да что ты, дед! У Тани заболел живот. Конечно, переживал, отстать от ребят не мог, но и жену больной оставлять не хотелось, вот из солидарности и выпил касторового масла. Теперь крутит, мутит…

Хохот кругом.

— Это пройдет, — смеется Василий. — Чего не сделаешь ради любимого человека.

Этим временем сигнальщики пропустили встречный транспорт и снова перекрыли трассу, отсекли прогон. И опять из кабин пялят парни закопченные физиономии. Ждут сигнала. Я тоже забираюсь в машину.

— Располагайся, дед, поудобнее.

Кабина «Стратега» зашпаклевана клееной пробкой — звуконепроницаемая. В правой кабине отдыхают сменщики.

— Отдыхать хорошо, но за рулем спокойнее, — замечает Славка. — А если я сижу рядом, да еще плохо знаю водителя, весь изведусь, кишка заболит. Я лучше баранку крутить буду.

— Кто тебе не дает, крути, — говорю я, — открутил, представь, что в поезде едешь, и дрыхни себе. Ты ведь в поезде не спрашиваешь, кто состав ведет.

— Ну-у, куда хватил, то в поезде, дед. Сколько раз собираюсь в отпуске пересечь Россию поездом, и все какая-то спешка, и опять вместо поезда самолет. Ну ее к шуту, эту спешку, тоже по вокзалам послоняешься, то погодки, то самолетки, то билетки, — подражает Славка Талипу, — нет, зарок дал.

Колымский котлован. Из записок гидростроителя - i_014.jpg

— Слышал, ты хозяин своему слову: сам дал, сам взял.

— Всем бы вместе поехать, а одному тоскливо. Давайте все соберемся и рванем, — вдохновляется Славка, — двинем на просторы родины чудесной. А знаешь, дед, мы раз на Диксоне учудили. Я еще тогда не был женат на своей Тамаре Васильевне. И вот, как раз под Новый год, сидим в общаге, как сурки в норе, пурга голосит — душу надрывает. «Козла» забивать надоело, воротит от него. Не помню уж кто — кричит на всю ивановскую: «Братцы, а что если сейчас перестанет дуть и прояснит, махнем в Ленинград, погужуемся и обратно?!» Пососкакивали, кто с кровати, кто со стула, проголосовали. Пурга взяла и сгинула, как нарочно. Мы на улицу. Слышим — моторы ревут, по-быстрому обрядились в парадное и в порт. Прибежали — как раз пять мест есть в самолет, — мы и в Ленинград.

— Вы откуда такие?

— С Диксона, — говорим. Не верят. Новый год грядет. Мест в ресторане нету. Не устраивайте, говорят, маскарад. Паспорта на стол, а там штамп на весь лист: Диксон, постоянная прописка, номер поисковой партии, все честь честью.

— Что же, говорят, сразу не сказали. Раздобыли подставной столик, усадили, накрыли. Ну, я скажу тебе, дед, такой Новый год — сколько буду жить, буду помнить.

— Пижоны вы, Славка, вот вы кто.

— Нет, дед, не скажи, встряска человеку нужна.

Славка рассказывает в подробностях, я ему не мешаю, пусть. Сам думаю о своем. Вспоминаю последнюю планерку. Сидим со Старшиновым. Ну, как обычно, Юрьев раздает персональные… Каждый ждет своей очереди. Старшинову то ли стало скучно, то ли еще что-то. Толкнул меня локтем, а сам наклонился к Юрьеву и негромко:

— Знаете, что мне кажется?

Тот осекся на полуслове и ухом подался к Старшинову.

— Все-таки безобразие, не знать действительного положения дел. Прежде чем поучать других, надо самому хорошенько разобраться в постановке вопроса, — прошептал Старшинов.

— Одну минуточку, — громко сказал Юрьев и посмотрел на Старшинова. — Давайте разойдемся и в оставшееся время вместо бесплодной ругани займемся делом.

Задвигали стульями. А затем я слышал, как Юрьев шепнул Старшинову: «Сорвал мне планерку. Уволю, так и знай!..»

Старшинов пожал плечом:

— Много вот с такими поговоришь!..

«Много вот с такими поговоришь» — вязнет у меня в ушах под торжественной пение мотора. «Много вот с такими поговоришь…» Мелькают какие-то лица. И вот уже я сижу у камелька, грею ноги, с охоты вернулся. Слышу, гавкнула дверь, подходит ко мне — высокий до потолка и плоский, как доска, человек. Чисто выбритый, синью отдает. В посконной косоворотке, поясок поверх брюк, высокие сапоги. Да это же мой дед. Но где же его белая борода?

— Удивляешься? Да это я в молодости, — говорит мой дед, — сиди, сиди, я постою. — Он берет меня за плечо. — Садись поудобнее, ноги вот сюда, пятками на камин, вот так. А голову запрокинь, да ты расслабься. Слушать надо уметь. Ну вот и хорошо. Я здесь за спиной встану, чтобы не отвлекать твои мысли, а то ведь начнешь меня рассматривать, разглядывать, какой я, как говорю, — а какие у покойника выражения, жесты? Если позволишь, я только руку положу тебе на плечо. Мое прикосновение — это мое присутствие. Вопросов не задавай. Сиди и слушай. — Рука у деда тяжелая и холодная, как и полагается быть у покойника.

— Ненастье будет, — тяжело вздохнул дед, — раны мозжат. — Дед воевал в японскую, первую мировую, делал революцию, махал саблей в гражданскую.

71
{"b":"560137","o":1}