ЛитМир - Электронная Библиотека

При этом штабные учения 1928/29 г. со всей очевидностью обнажили слабость рейхсвера. Войсковое управление на сей раз исходило из увеличения объема вооружений, успешно осуществленного к 1933 г., и моделировало военный конфликт между Польшей и СССР. В ходе этого конфликта Франция, намереваясь поддержать своего союзника, пытается организовать демарш по территории Германии. Результат показал, что рейхсвер оказался не в состоянии провести решающее сражение, но смог лишь затянуть наступление врага. Таким образом, любая война в обозримом будущем должна была привести к катастрофе{47}.

Эти горькие выводы, без сомнения, способствовали тому, что командование рейхсвера в 1932–1933 гг. отдало предпочтение политическому направлению, которое активно провозглашало такие лозунги, как «возобновление обороноспособности страны» и «борьба с Версальскими соглашениями». Однако для начала следует принять во внимание, что после окончания Первой мировой войны возможная война с Россией на протяжении более чем десяти лет не являлась предметом дискуссий — ни в политических кругах, ни в армии. Вместо этого в качестве врага рассматривали нового соседа на Востоке, вновь народившуюся Польскую республику; главным же противником Германии, конечно, была Франция. В силу условий Версальского мирного договора и благодаря контролю (пусть и не всегда эффективному) рейхстага и демократической общественности военные не могли помышлять о том, чтобы решить «польскую проблему» «посредством вторжения». С учетом тогдашней ситуации битва на участке между Варшавой, Минском и Киевом теоретически могла развернуться только между русскими и поляками. Однако была ли Красная армия в состоянии избежать повторения опыта, полученного на Висле и с победой двинуться на Запад, этого в начале 1930-х гг. определенно сказать не представлялось возможным. Да и кто в Германии, за исключением немецких коммунистов, стал бы приветствовать общую для обоих народов «освободительную войну»?

«ЖИЗНЕННОЕ ПРОСТРАНСТВО НА ВОСТОКЕ»? ГИТЛЕР И ВОСТОЧНАЯ ПОЛИТИКА

В 1933 г., когда с приходом к власти национал-социалистов в истории Германии произошел судьбоносный перелом, война с СССР не была частью ожиданий нового руководства рейха и, уж конечно, населения. «Гитлер — это война» — к такому выводу вполне можно было прийти, перечитав высказывания и сочинения нового рейхсканцлера, однако соприкосновение с ними отнюдь не наводило на мысль о близящемся военном походе либо военной агрессии. В правительстве «национальной революции» внешняя и военная политика была сосредоточена в руках консерваторов. Убеленный сединами рейхспрезидент Пауль фон Гинденбург по-прежнему оставался для военных авторитетом. Заявления Гитлера об энергичной борьбе с условиями Версальского мира и о наращивании вооружений находили отклик во властных кругах. Однако установившийся консенсус отнюдь не означал наличия определенного графика реализации намеченного либо выработанной последовательности отдельных шагов.

2 февраля 1933 г. Гитлер по приглашению министра рейхсвера выступил с небезызвестной речью перед военным руководством, ограничившись при этом общими фразами и намеками. Он упомянул о различных сценариях возрождения мощи империи, определив при этом в качестве приоритета завоевание «жизненного пространства на Востоке» и «беспощадную германизацию» последнего{48}. Эта, посвященная внешней политике, часть его речи также была встречена с одобрением, хотя в отношении будущих шагов ясность отсутствовала. Речь шла прежде всего об укреплении внутриполитического положения нового режима, а также о секретном наращивании вооружений. Восстановление «военного суверенитета» было приоритетной задачей, эту точку зрения военные разделяли безоговорочно. Вместе с тем они осознавали, что в обозримом будущем на переходном этапе Германии может угрожать интервенция держав-победительниц, в первую очередь Франции при возможной поддержке ее союзника — Польши.

Эти обстоятельства говорили в пользу продолжения секретного сотрудничества с Москвой. Готовность СССР к такому сотрудничеству оставалась неизменной, несмотря на то что по идеологическим причинам оно провоцировало у Москвы «головную боль». В 1932 г. Тухачевский, тогдашний начальник вооружений РККА, вместе с группой высокопоставленных военных был приглашен для участия в осенних маневрах на территории Восточной Пруссии. Он подтвердил готовность Москвы продолжать взаимовыгодное сотрудничество в военной области. Майор Герберт Фишер, обеспечивавший на протяжении многих лет связь с РККА, письменно зафиксировал свои выводы, согласно которым именно Тухачевский может стать главнокомандующим польским фронтом в грядущей войне{49}.

Вскоре после прихода Гитлера к власти Сект в собственном «политическом завещании» изложил доводы в пользу альянса с Востоком, сторонником которого он являлся.

Бывший начальник управления сухопутных войск настойчиво предостерегал от несвоевременных экспансионистских решений, которые с учетом существующего в Европе соотношения сил были заведомо обречены на провал. Если Германия намерена проводить великодержавную политику, то она должна проводить политику реальную, а это, в свою очередь, означает — сотрудничать с Москвой{50}. Можно было предположить, что новый канцлер с его неистовой антибольшевистской пропагандой попадет в затруднительное положение, поскольку будет до некоторой степени зависеть от Москвы. Мнение Курта фон Хаммерштейн-Экворда, действующего начальника управления сухопутных войск, было однозначным: «Отношения с М.[осквой] — это пакт с Вельзевулом. Но у нас нет выбора. Отказываться от них из страха перед внутриполитическими последствиями было бы неверно. Страх — это не мировоззрение»{51}.

Вступив в должность рейхсканцлера, Гитлер в среде военных, дипломатов и других представителей консервативной руководящей элиты столкнулся с неоднородностью мнений по вопросу о сотрудничестве с Москвой. Ужесточение внутренней политики в СССР привело к тому, что тысячи русских немцев вынуждены были покинуть свою родину и выехать из страны, в результате чего они утратили статус фактора, способного оказать особое влияние на дальнейшее развитие СССР. В результате сталинизации «опорные пункты» немецкой экономики оказались зажатыми в тиски. Жестокая принудительная коллективизация привела к тому, что крестьянство, на которое могла быть сделана ставка в случае падения режима, обнищало и стало жертвой голодомора. Немецкая промышленность зарабатывала немалые деньги на заказах, шедших из Москвы в связи с форсированной индустриализацией (пятилетки), однако СССР в качестве ответного жеста поставлял на немецкий рынок преимущественно сельскохозяйственную продукцию, что в условиях мирового экономического кризиса вызывало недовольство крупных аграриев.

В военных кругах усиливались симпатии к национал-социализму и его приверженности идее «восстановления обороноспособности» страны. При всех сопряженных с этими идеями внешнеполитических рисках многим они казались более разумными, чем состояние продолжительной зависимости от благосклонности советского правительства{52}. Для захвата необходимых Германии в будущей войне сырьевых ресурсов могли быть применены мобильные передовые отряды. В конце концов война представляет собой не что иное, как «продолжение экономики, организуемой другими средствами»{53}. Такие действия — как и Первую мировую войну — могли привести к свержению правительства и заключению пакта по образу и подобию Брест-Литовского мира и/или к образованию пояса спутниковых государств от Балтики через Украину и до Кавказа. Каким образом эта «ограниченная» экспансия сочеталась с лозунгами Гитлера о захвате «жизненного пространства на Востоке» и его «беспощадной германизации», оставалось непонятно. Вероятно, Гитлер вплоть до начала 1930-х гг. имел весьма смутные представления о том, при каких обстоятельствах и когда могли бы реализоваться упомянутые идеи.

12
{"b":"560140","o":1}