ЛитМир - Электронная Библиотека

Ключевой фигурой описываемой игры являлся генерал Ганс фон Сект[11].{23} В 1920 г. он стал начальником Управления сухопутных войск в Берлине и принадлежал к числу тех людей, которые еще в 1918 г. оказались вдохновлены призрачной идеей мировой политики, проводимой Германией с опорой на германо-российский союз. Наряду с командующим 11-й армией Августом фон Макензеном он считался архитектором стратегически важной немецкой победы при Горлице — Тарнове, благодаря которой в 1915 г. удалось «продавить» русский фронт в Польше. Сект, следовательно, был знаком с географией той местности, где Пилсудский в 1920 г. покрыл себя славой умелого полководца. Однако в качестве начальника Управления сухопутных войск в Веймарской республике Сект из стратегических соображений предпочитал сотрудничать с Красной армией Троцкого. Речь шла не только об обороне страны, но и о глобальных политических амбициях. Об этом свидетельствует миссия капитана Оскара фон Нидермайера в Московском представительстве рейхсвера «Ц-Мо» — «Центр-Москва»{24}. Нидермайер в Первую мировую войну возглавил экспедицию в Кабул и организовал ввод германо-афганских частей в сердце Британской империи. Как представитель Секта в Москве в 1920-е гг., он делал ставку на германо-советский союз, основывающийся на общности геополитических интересов его участников. В связи с этим он, влиятельный профессор геополитики Берлинского университета, пользовался поддержкой вермахта и Министерства иностранных дел в период заключения пакта Гитлера — Сталина (1939–1940 гг.). В 1942 г. Нидермайер, восстановленный в чине генерал-майора, с подачи Клауса Шенка фон Штауффенберга, совершившего позже покушение на Гитлера, приступил к созданию на территории оккупированной Украины Мусульманской (тюркской) пехотной дивизии, которая после успеха летнего наступления должна была совершить марш-бросок через Кавказ в Индию{25}.

Однако вернемся во времена Веймарской республики, времена, когда военные, будучи «государством в государстве», мечтали о лучших временах и всеми легальными и нелегальными способами работали над «возрождением» Германии. Во внешней и военной политике царило наибольшее единодушие. Руководство рейхсвера, впрочем, как и основные политические силы, не признавало условий «Версальского диктата», стремилось к восстановлению границ 1914 г. и обретению Германией статуса великой державы{26}. Область идеологии, напротив, характеризовалась большой широтой взглядов, в том числе и в отношении средств достижения желанной цели — пересмотра итогов Первой мировой войны.

РАПАЛЛО И ГЕРМАНО-СОВЕТСКОЕ СОТРУДНИЧЕСТВО

В начале 1920-х гг. военное руководство Германии, несмотря на подчеркнутый «реализм мышления в политике», не было свободно от иллюзий. Оно воспринимало сотрудничество Парижа и Варшавы как своего рода железные объятия, представляющие угрозу безопасности страны. Сухопутные войска численностью сто тысяч человек, отсутствие современных тяжелых вооружений и нестабильность внутренней политики — эти факторы заведомо обрекали всякое противостояние возможной интервенции на провал.

И только с учетом этих факторов следует интерпретировать появление Рапалльского договора, который был заключен между Веймарской республикой и Советской Россией в апреле 1922 г. За дипломатической формулировкой о нормализации отношений стоял целый ряд военно-политических соглашений, с помощью которых Сект и Троцкий смогли вывести сотрудничество рейхсвера и Красной армии на новый уровень{27}. Что до идеологии, то стороны видели друг в друге воплощение зла, однако эмоции по возможности были отодвинуты на второй план, поскольку глубочайшая ненависть к Польше затмевала все. И рейхсвер, и Красную армию оскорбляла заносчивость поляков, обе страны жаждали отмщения. Эрих фон Манштейн, талантливейший стратег времен Второй мировой войны, позже вспоминал: «Польша для нас — источник горечи»{28}. Поляков считали предателями, которые незаслуженно претендуют на статус великой державы.

Сект, сентябрь 1922 г.:

«Существование Польши невыносимо, несоединимо с условиями существования Германии. Она должна исчезнуть и исчезнет — в силу внутренней слабости, при посредстве России и с нашей помощью. […] Польша никогда не сможет предложить Германии какие-либо выгоды: ни экономические, ибо она не жизнеспособна, ни политические, ибо она является вассалом. Франции»{29}.

Рейхсвер и Красная армия на непродолжительное время понадобились друг другу. Советская Россия предоставила в распоряжение Германии территории, на которых та могла испытывать и производить запрещенное оружие. В случае войны немцы надеялись, что через Балтийское море смогут наладить доставку крупных партий оружия и боеприпасов со складов общих с Россией фабрик. Далее можно было бы взять в тиски Польшу, причем идти в наступление предстояло бы Красной армии, так как основные силы рейхсвера вынуждены были бы воевать с Францией. Несмотря на недостаток у обеих сторон военной силы, некоторые умы мечтали о совместных боевых действиях на Рейне при поддержке русских казаков, как некогда в 1813–1814 гг.

Руководство Красной армии, со своей стороны, надеялось в рамках всеобщей реорганизации и профессионализации дать важный импульс развитию собственной армии путем освоения принципов немецкого военного искусства. По-прежнему СССР оставался на международной арене в изоляции. Отовсюду грозили возможные интервенции и мятежи. Сотрудничество с рейхсвером позволяло СССР почувствовать себя более уверенно во взаимоотношениях с Польшей, которая считалась основным военным противником большевистской России.

В Берлине и в Москве тайное сотрудничество рассматривали не как «брак по любви», а как альянс по расчету, необходимость, продиктованную временем. Командование сухопутных войск состояло из ярых антикоммунистов, и их готовность вступать в подобные рискованные взаимоотношения объяснялась ожиданиями эволюционного развития Советской России. Подобно тому как в Москве на протяжении долгого времени полагали, что в Германии рано или поздно случится революция, многие политики, экономисты и военные в Берлине считали, что коммунизм в России обречен на небытие. А потому следовало предотвратить сближение постреволюционной России с Францией. Активно сотрудничая с русскими в экономической и военной сфере, немцы надеялись утвердить опорные пункты собственного влияния на Востоке, которые после падения коммунизма могли бы обеспечить тесную связь между Берлином и Москвой. В этой обстановке особые ожидания были в отношении высшего офицерского состава Красной армии, состоявшего в значительной степени из бывшей военной элиты царской армии (пример Тухачевского).

Как известно, эти ожидания оказались иллюзией, тем не менее эта иллюзия владела умами немцев в 1930-е гг. Повседневная реальность должна была бы побудить военных и политиков Германии к куда более трезвому расчету. Немецко-польские отношения развивались в 1920-е гг. по сценарию холодной войны{30}. «Национальная борьба» в спорных приграничных областях разворачивалась при поддержке обеих сторон. Все демократические правительства Германской республики считали своим долгом оказать финансовую поддержку этническим немцам в Польше. Густав Штреземан, министр иностранных дел, лауреат Нобелевской премии мира, ввел Германию в состав Лиги Наций (1926), пытался установить баланс во взаимоотношениях с Францией и, как и большинство немецких политиков, не признавал границ с Польшей. Торговая война и поддержка немецкого меньшинства шли рука об руку с ожиданиями экономического и внутреннего коллапса Польского государства, который позволил бы начать пересмотр восточных границ. Ревизионистская политика Германии была нацелена на возвращение Данцига, Польского коридора и Верхней Силезии{31}.

Между тем Варшава могла претендовать на роль крупнейшего оборонного рубежа Европы в борьбе против советского коммунизма, несмотря на то что была окружена столь разными и враждующими между собой соседями. В Берлине по вопросу взаимоотношений с Россией отсутствовала единая точка зрения. У правых экстремистов и консервативного лагеря было основывающееся отчасти на расовой идеологии агрессивное отношение к русским, причем они развивали свои идеи под знаком антикоммунизма и антисемитизма. Эти идеи были сформулированы уже в XIX веке и в крайне экстремальной редакции распространялись «пангерманскими» пропагандистами вплоть до Первой мировой войны. Наряду с этим существовали русофилы, а также те, кто именовал себя сторонниками реальной политики[12], которых можно объединить в одно целое как фракцию Рапалло.

9
{"b":"560140","o":1}