ЛитМир - Электронная Библиотека

это, должно быть, галлюцинация!

— А что вы там делаете?

У этой постепенно прорастающей в женщине новой личности голос стал надменным, важным.

Она произносила каждый отдельный слог подчеркнуто правильно, вежливо и учтиво,

однако снисходительно

и называла Дрейфа уже не доктором, а господином.

— О, ничего, господин.

— Ничего, совершенно ничего?

Вы что, не дышите и даже не живете,

вы что, мертвая и лежите в открытом гробу, одетая в саван и погребальные перчатки,

так в чем же дело?

— О, господин, что вы говорите, разумеется, я живу,

но в основном я просто сижу здесь,

на стуле, совершенно неподвижно!

Дрейф записывал все это упрямо разбрызгивающимися красными чернилами, а на улице капли дождя падали все чаще, и госпожа Накурс все еще стояла в кухне, молча уставившись на дымящийся бифштекс, горошек и картофель.

— А за окном, я полагаю, лето, господин,

я вижу это по зелени сада,

по растениям в полном цвету и по жаре, дрожащей над туманными полями вдали,

я понимаю это также потому, что слышу грубый мужской смех среди деревьев,

и здесь внутри тоже жарко, господин,

дьявольски жарко!

Она повернула голову, вытянула шею, оттянула пальцами ворот платья, будто стараясь впустить побольше воздуха,

а Дрейф быстро вскинул глаза, прислушался,

ошеломленно огляделся, наморщив лоб,

потому что мог поклясться, что слышал, как в приемной жужжит муха,

но нет,

он покачал головой и снова погрузился в недра анализа:

— А какие чувства вы испытываете по отношению к этим мужчинам?

Женщина перестала оттягивать ворот платья, а голос ее теперь сделался еще более придушенным и высокомерным:

— Я ненавижу их.

Вот как, они, значит, дошли до бесконечных просторов пустыни под названием «ненависть к мужчинам»!

А он как раз сидел и думал, когда же они до нее доберутся и в каких краях она расположена, а пустыня-то тут как тут!

Такая явная, распахнутая и совершенно безграничная!

Однако теперь ему следовало продвигаться осторожно:

— Так вы говорите, что ненавидите их?

Дрейф с раздражением заметил, что пальцы его сделались красными от чернил, и в отчаянии попытался вытереть их о подкладку письменного стола, но единственным следствием его действий было то, что подкладка тоже испачкалась.

— Может быть, они что-то вам сделали?

Насмехались над вами или причинили физическое увечье?

Он отложил перо, снова открыл левый ящик письменного стола и достал оттуда маленький, жалкий, потертый карандашик,

но лишь только он надавил грифелем на бумагу, как тот сломался.

Как нарочно, проклятье!

Женщина же продолжала с дивана уже гораздо более кислым тоном:

— Нет, господин, я не могу прямо утверждать, что они мне что-нибудь сделали, только я все равно их ненавижу!

Ненависть, ненависть и снова ненависть,

да, именно такие свойства имеет женская психика:

ненависть, презрение, высокомерие, заносчивость, гордость

(в душе стареющего доктора вновь пробудились болезненные воспоминания о злом смехе барышни Агнес, тогда в парке).

Он отложил карандаш и снова взялся за деревянную ручку со стальным пером и обмакнул ее в ненавистные красные чернила…

— А там они…

Женщина теперь говорила с такой горечью, что Дрейфу ее голос казался штопальной иглой, которую все глубже загоняли ему в голову.

Он завертелся, пытаясь избежать боли, и пропищал:

— Кто «они», барышня, кто же, Боже ты мой,

я, может статься, аналитик,

но мыслей не читаю!

— Мужчины, господин, — ответила она с ледяным холодом

(и при этом каким-то странным образом сделала ударение именно на слове «господин»).

— Они там

играют, прыгают, носятся во все стороны, словно шаловливые дети,

бросаются камнями в золотых рыбок в пруду, тайком рвут ананасы в оранжерее, что хотят, то и делают,

одного из них, вообще-то, зовут господин Идрок, он первооткрыватель.

«Идрок».

Имя показалось Дрейфу знакомым,

это, должно быть, дальний родственник одного из его младших товарищей студентов в Нендинге, которого именно так и звали

(правда, имя его произносилось на более современный лад).

— Он везде побывал, господин,

плавал по всем в мире морям,

продирался сквозь джунгли, доходил до затаившихся в горах туземных деревень, куда никогда не ступала нога ни одного белого цивилизованного человека,

там его приняли словно короля,

как воскресшего,

его приняли за Бога, сошедшего с небес,

его сравнили с восставшим из мертвых, умеющим писать…

Последняя фраза заставила Дрейфа внезапно вспомнить своего друга, великого писателя, который приобрел известность своими убедительными, гиперреалистическими и до крайности устрашающими портретами женщин,

Дрейф договорился встретиться с ним завтра и ни в коем случае не мог позволить себе забыть об этой встрече.

— Да, а на днях он снова вернулся домой из такого вот путешествия и привез с собой человеческую голову, съежившуюся до размера маленького гнилого яблока,

нам всем дали ее подержать, господин,

он утверждал, что это женская голова,

и я держала ее в своей руке,

странное было ощущение,

на голове остались волосы, длинные и черные,

а черты лица уже нельзя было различить,

и что-то глубоко печальное было в этой голове, господин.

Женщина вздохнула.

— Да, и пока этот человек может разъезжать по странам и континентам, я все сижу в своем покое,

одетая в такое огромное и тяжелое от жемчуга, драгоценных камней и серебряных украшений платье, что не могу с места сдвинуться без посторонней помощи,

я едва могу поднять руку,

а крупное кольцо с бриллиантом на правой руке сильно мешает мне писать,

а когда мне нужно куда-нибудь пойти, по меньшей мере трем служанкам приходится толкать меня в нужную сторону.

Она замолчала, задумавшись о сказанном, и лежала в сильном напряжении.

Дрейф отметил, что руки и ноги у нее словно одеревенели.

— Иногда они выталкивают меня в сад, где мне потом приходится сидеть на другом стульчике,

под зонтиком,

и смотреть, как мужчины…

(Каждый раз, когда она произносила это слово, по лицу ее пробегала все более саркастическая судорога.)

…прыгают по зеленой траве, рыгают и выпускают газы.

Дрейф широко зевнул.

— Ах, как бы мне хотелось вести себя так же!

Он зажмурил глаза.

— Иногда, когда я тут сижу, я вдруг с ужасом ощущаю, что по моей ноге ползет какое-то насекомое, но по естественным причинам я ничего не могу поделать,

а иногда мне кажется, что это большая черная уховертка, скорпион, отвратительный гад,

но я не осмеливаюсь ничего сказать,

нет, и пока гад медленно ползет все выше по моей ноге и ляжке, я только напряженно улыбаюсь из-под своего зонтика мужчинам, если они ко мне обращаются,

и пытаюсь стряхнуть его, незаметно вертясь,

но он упрямый и крепко впился мне в ногу,

и наконец, он словно вползает ко мне в…

Женщина внезапно умолкла, но Дрейф записал,

просто по инерции,

слова «половой орган».

— И он там все еще живет, доктор,

и ест меня, уничтожает, пожирает изнутри.

Последних слов Дрейф не услышал,

потому, что внимательно просматривал свои записи.

— Так, постойте, милая барышня,

в данный момент вы, значит, находитесь в каком-то покое?

Мысли женщины, казалось, задержались на сцене в саду, и одновременно она задумчиво ответила:

— Да, я нахожусь в покое.

— А скажите мне, барышня,

как же вы теперь выглядите?

Понадобилось несколько секунд, чтобы женщина

настроилась на вопрос,

смогла сосредоточиться и нашла нужные, достаточно точные слова.

— На мне парик, господин,

огромный, пудреный парик,

вышиной, наверное, не менее трех метров!

Лицо ее исказилось от боли, она завертела головой, словно пытаясь избавиться от этого нелепого, похожего на торт нагромождения из волос.

13
{"b":"560143","o":1}