ЛитМир - Электронная Библиотека

Толчок сюжета! И тут является Она – которая и далее еще, наверное, будет мелькать на этих страницах. Мастерица любви. Афродита Михайловская, рожденная из ржавой пены, усыпанной прошлогодними листьями – у берега озера Маленец.

В общем, через несколько дней, вечером, когда Арина старательно намывала его в «байне» (как она называла, ибо была из Суйды, все суйдинские говорят: «байна») – а он сам беззастенчиво подставлял ей то один бок, то другой – красные веточки сосудов горели сплошь на толстых, почти женских бедрах, – и, отхлестанный веником – не слишком, в меру – сильно он не любил (Арина это знала), хотя… всем и каждому мог поведать, что главное на земле для русского человека – это парная с веничком, но скорей терпел эту банную ласку, чем желал ея… – Вот в такой момент – он сказал Арине, как само собой разумеющееся:

– Алену приведи!

– Ишь! Алену! – удивилась Арина, помолчав для порядку. – А что барыня скажут?.. – и чуть сильней шлепнула его веником.

– Ничего не скажет! – не без страха внутри ответил Сергей Львович.

– А не стар? для Алены-то? – спросила Арина еще после паузы – и, кажется, мельком оглядела его стати. (В бане она говорила всем «ты». Хучь барин, хучь кто… все одно – голый!)

– Молчи, дура! – сказал Сергей Львович беззлобно – но в поучение.

– И то правда! – согласилась Арина. – Хозяина потри!.. – и подала ему мочалку. (Вот и старая баба, и… если что было – позабыла давно, а мужской предмет все называла «хозяином».)

– Так приведешь?.. – спросил он, намыливая…

– Поворотись! – и, забрав мочалку, пошла намыливать ему спину и зад.

– Завтра! – вырешила она, наконец. – Завтра…

– Почему – не сегодня?..

– Торопишься больно! Прыткий. Завтра – значит, завтра! Поздно уже… (пояснила с неохотой). Он поражался всегда этому властному тону дворовых. И как они умели брать верх над барами. А уж Арина – та совсем… Да куда без нее? Он согласился без звука.

Алена и была та самая, о которой речь.

На ее курносом, в меру крупном носу всегда, и в зимнюю пору даже, средь мелких детских веснушек светились капельки поту (жарко ей было, что ли? или жар шел от нее?). Когда она купалась в Сороти или в Маленце – все деревенские мальцы любого возрасту, кто не был занят на сенокосе или скотом – сбегались в кусты округ и, толкая друг дружку – проедали все глаза. Купалась она, конечно, голой, а когда выходила и замечала мальчишек – лениво прогоняла: – Кыш! – без интересу вовсе: ушли соглядатаи? не ушли? Была в ней гордость собой, а может – особая лень подлинной красоты – которая знает, что неча стесняться. Когда она склоняла крупную голову на грудь – выжимая волосы, и темная каштановая струя падала на одну грудь, почти до пупа, закрывая всю гроздь с виноградиной в центре, словно, чтоб другая ярче заблистала на солнце – само солнце, кажется, чуть нисходило с небес – взглянуть на нее. Когда она, широко расставив ноги в цветастой длинной юбке, мочилась в поле (ходила она, как все бабы – естест венно, без белья) – брадатые серые козлы, в свалянной шерсти, пересекавшие поле в сопровожденьи пастуха – и те замирали на ходу и трясли бородами в животном волнении, прислушиваясь к мощному потоку жизни, струившемуся из нее… И давала она, кому ни попадя – тоже так – не с разврату, скорей, с доброты: если может одарить кого-то чем-то, что ей, как бы, и не надобно – но случайно досталось – почему бы и нет?..

Лев, Левушка, перепробовавший чуть не всех дворовых девок – лет с пятнад цати старался – как-то сказал про нее отцу:

– Молочная река там – в кисельных берегах, не иначе!

И отец возрадовался про себя – образному строю мысли младшего. (И этот пошел в него. Сказать так про бабью утробу: река в кисельных берегах… Поди ж!) И, может, с той поры как раз – размечтался!

Суровая во нравах деревня и та не слишком осуждала Алену – хотя судачила без конца про нравственность дворовых. Бабы от невозможности все одно сравняться с ней, а мужики – да у кого голос подымется? только разве что другое! Впрочем… Что это – судаченье? В старину, в имении все жили будто одной семьей – баре с дворовыми, дворовые – с деревенскими мужиками и бабами – и говоренье всех про всех было просто, как лузганье семечек: знай, лузга слетает с губ.

Даже Арина – ведавшая всеми девками, по должности, и весьма строгая к ним – старалась не слишком загружать Алену черной работой. Раз уж дан девке такой талант!

В общем, к вечеру следующего дня, там же в байне – Арина парила теперь ее. То есть, девка, конечно, натиралась сама – а Арина только веником работала, да наблюдала пристрастно.

– Полегше бы вы, Арина Родионовна! – иногда взмаливалась девка.

Она стояла перед ней, как роскошная статуя, такие видала Арина в Москве, когда водила своих недорослей гулять в сад… И удивлялась – как это делают каменных людей – и так похоже!..

– Потерпишь!.. К барину – как-никак!

– Ой, что вы! А к какому? (Если честно, думала она про Александра. Этот приехал недавно – и был еще не знаком с ней. Его темная с рыжинкой волосня на щеках и настойчивый темный взгляд завлекли ее.)

– К старшему!

– Ого! А что барыня скажут?..

– Молчи, дура! – сказала Арина тоном Сергей Львовича.

– Уж и не скажи ничего! – сказала Алена игриво. – Старший барин – так, старший – ей-то что?.. – и вяло изогнулась боком. Красивая стерва!

Всякий раз, намывая так Алену – или какую другую из девок, потребных господам (мало ль что ей приходилось?), – Арина пыталась вспомнить себя такою. И не могла. Не было в ней чего-то, наверно… Не было. И байна была та же – деревянный сруб, и темные камни те же – горячие… и скамьи склизкие. И только она сама была другой. Чего-то Бог не дал. Как-то барин Александр-душа – спросил ее… – По страсти ли ты вышла замуж? – она и ответь: – А как же? По страсти, родимый… по страсти! Прикащик и староста обещались до полусмерти прибить!..

И он почему-то долго смеялся. Чего смешного?..

– По страсти ли, по страсти ль… А что это?

Она видела себя девчонкой, потом замужней бабой – недолгое замужество, муж помер в горячке… стояла босая посреди избы и в зеркале, которое отец ее притащил с развалин какой-то сгоревшей усадьбы – обломок зеркала, поеденный сыростью и тленом… она видела себя теперь в этом зеркале: худая!.. ни девка, ни баба… лица не различишь, мосластые ноги и грудь – словно скошенная к животу… Она отошла в сторону и что-то там пригубила из шкалика, который с некоторых пор всегда держала в бане, в уголке, на случай.

– Промеж мой! промеж! – сказала она Алене почти злобно.

– Ой! и чего это все – промеж да промеж! Что там свиньи ходили, что ли?.. – причитала Алена, но намывалась исправно.

– Кто знает, кто там у тебя ходил! Мой давай!..

– Да мою, мою! – отозвалась Алена примирительно.

– Нашлась, тоже мне… – Арина густо выматерилась, хотя и негромко. Почти про себя. Но девка услышала.

– Чего-й-то вы ругаетесь, Арина Родионовна, – запела она протяжно… – Чай, в барском доме проживаете – не на конюшне!

– То-то и оно!

Арине стало жарче – от выпитого. Два розовых шара покачивались перед ней – обтянутые, как на барабане, – почти детской кожей, без морщинки, без пупырышка даже. И бедра – красные от мочалки и в полосах – тень косых досок в свете чадящей свечи – сходились пред ней – чем-то непрожитым, странным, неизвестным.

Откуда ты взяла это все? Бог дал! Бог даст! Бог щедрый – если хочет! – И уж без всякой злобы – и даже ласково – шлепнула девку по небесному заду.

– Ладно! кончай тереть – все богатство сотрешь!..

Богатство сие и предстало вечером Сергею Львовичу – в той же бане, – где-то часа два спустя, когда пар уже сошел: дверь Арина после подержала открытой – чтоб не душно.

Алену он и не сразу заметил – сидела в углу, сложив руки на коленях.

– Ой, здравствуйте, барин! – сказала она смиренно, точно не ожидала увидеть его здесь – случайно забрел.

– Алена, Аленушка! – сказал он слабым голосом. Сам напуганный – перепуганный насмерть, аж пот прошиб. – Ну, поди сюда!

38
{"b":"56015","o":1}