ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Наконец все было готово, чтобы сняться с "насиженного" гнезда. Прощай, Кронштадт! За эти 18 месяцев мы, летчики морской авиации, вписали свою страничку в летопись твоей боевой славы. Замечательный остров, Петровский парк с рядами заросших могилок солдат и матросов, отдавших жизнь в Гангутском сражении, с десятками памятников и склепов, частично превращенных в жилье гвардейцев, стали нам близкими и родными. Улетая, мы оставляем рядом с аэродромом похороненных боевых друзей, а вместе с ними - часть своего сердца.

Прощальный ужин несколько задержался. Неутомимые труженицы столовой готовились угостить улетающих гвардейцев своими деликатесами - пирогами с капустой и рыбой горячего копчения. Своей заботой женщины и девушки хотели выразить нам уважение и любовь, пожелать успехов в трудной дороге на запад. Они как матери и любящие подруги провожали нас в далекий и неведомый путь.

Шумно и весело было в большой столовой - так называли квадратную комнату, в которой питался летный состав. Завтра летчики приземлятся на незнакомом острове, с которого будут громить врага в районе Нарвы, завоевывая господство в воздухе над акваторией Финского залива до меридиана Порккала-Удд - Таллин. Они впервые увидят бесчисленное количество островов и изрезанный большими и малыми проливами северный берег Финского залива, мысы на таллинском побережье.

С невольной грустью вспоминаю сорок первый год, Таллин, Ханко, острова Лавенсари, Сескари, сотни горящих кораблей, упорно, через минные поля плывущих на восток. Теперь же к этим знакомым трагическим местам возвращаются только трое летчиков: Владимир Дмитриев - штурман полка, Павел Макеев - командир звена и я, единственный из всех воздушных бойцов, оборонявших до 2 декабря 1941 года полуостров Ханко. А наши техники на земле, под Таллином и на Ханко, днями, неделями и месяцами работали под артиллерийским огнем и бомбами врага. Многие из них в том же лихом году по горло нахлебались соленой балтийской воды, оставив часть друзей в морской пучине.

Молодость и душевная дружба никогда не скудеют. Летчики, наблюдая друг за другом, перебрасываются шутками.

- Что же, Кира, приуныл? - с усмешкой обронил лейтенанту Столярскому неугомонный первый замкомэска старший лейтенант Федорин.

Столярский улыбнулся, промолчал, не желая раскрывать то, что беспокоило его в этот прощальный вечер на кронштадтской земле, где он вынес столько испытаний, оставивших рубцы от ожогов на лице, руках и ногах, и встретил человека, который навсегда вошел в его жизнь.

На вопрос Федорина ответил сидевший рядом "железный холостяк", как называл себя лейтенант Аркаша Селютин:

- Будешь грустить, если в пионерку влюбишься. Столярский спокойно ответил:

- Она уже в комсомоле, да и работает за взрослую. Я, Аркаша, пока идет война, жениться тоже не собираюсь, зачем вдов и сирот оставлять. Их и так хватает. Вот когда вернемся... А Биана - девочка что надо. К тому же стойкая, если сумела отразить твои любовные атаки.

- Я что? Как бы ее гвардейцы десятого не увели вместе с комсомольским билетом, пока ты будешь лететь на запад, - не унимался Селютин. - Вон, кивнул он на Бычкова, - тоски ни в одном глазу. Привязал к себе Валю-машинистку и твердо знает - куда полк, туда и она. А Биана здесь со своей мамой и вещевым складом останутся до конца войны. Опасное дело.

Шутливый разговор был прерван новым противнем с пирогами...

Прощальный ужин заставил взгрустнуть не одного Столярского, тень разлуки легла на лица и холостяков, и семейных. В "кают-компании" командира (морское название, данное комнате, где питались офицеры штаба и комэски) поникшие сидели инженер по вооружению и - чего я не ожидал - мой заместитель по летной части капитан Карпунин.

- Что, Евгений Михайлович, нос повесил? День вроде бы прошел нормально, без потерь, - спросил его майор Абанин.

- Без потерь и без особых успехов, - буркнул Карпунин. Сидевший напротив Абанина Тарараксин счел нужным добавить, лукаво поглядывая на Карпунина:

- Потери обнаружатся ночью и завтра, когда улетит полк. На кухне наша Танечка плачет в три ручья.

Щеки капитана заполыхали. Он уже готов был уйти, но не успел. Рыжик, не поднимая заплаканных глаз, уже ставила на стол тарелку с горячей копчушкой.

Я попросил ее позвать остальных работниц столовой, а присутствующим за столом налить по рюмке себе и нашим гостям.

Никогда не думал, что так тяжело будет прощаться с нашими кормилицами, - привыкли, жили как одна семья. Рыжик уже стояла за спиной Карпунина, сжимая руками спинку стула. Казалось, что Таня крепко обняла капитана, вот-вот крикнет: "Не пущу!" - и убежит на кухню. Я торопливо сказал:

- Товарищи, друзья! Предлагаю - не будем прощаться, лучше скажем нашим дорогим женщинам "до свидания". Наш путь - к последнему рубежу. Как бы он ни был труден, мы пронесем в сердцах ваше тепло. Спасибо вам, а теперь поднимем тост за успех. За боевую удачу, за житейское счастье!

Шорох белых халатов, легкий перезвон рюмочек, шепот, ласковые слова. Только одна Танюша словно прилипла к стулу. Вдруг вскинула голову и открыто, громко, с горькой улыбкой произнесла:

- До свидания, Женя, помни, ты всегда в моем сердце!..

Она крепко обняла капитана, поцеловала и, чокнувшись с каждым из нас, прямая, с запрокинутой головой, пошла на кухню.

Всю ночь два самолета Ли-2 перебрасывали личный состав и легкое оборудование на остров Лавенсари. Утром взяли старт двенадцать Ла-5. Погода была на редкость ясная, видимость прекрасная, и мне подумалось: такой денек - для воздушного боя. Ну, ничего, кое-что успеем и сегодня, не уйдут от нас стервятники. Обернувшись, оглядел строй. Ведомый капитан Володя Дмитриев, коренной ленинградец, лихой воздушный боец, в левом пеленге держал боевую дистанцию, всегда готовый к любой неожиданности. В правом пеленге 3-я эскадрилья Жени Цыганова. Мы выбрали такой боевой порядок, чтобы с одного круга парами произвести посадку на глазах гвардейцев 3-го полка. Пусть посмотрят, как на узкой, с изгибом полосе "впритирку" друг к другу сядут их друзья, гвардейцы 4-го.

Под нами стелется круглое поле - аэродром Котлы, слева на горизонте станция Веймарн, чуть подальше разрушенный Кингисепп, впереди аэродром Купля - места, где в 41-м насмерть бились на старых "ишачках" с численно превосходящим врагом. Сейчас мы летим не отдельными звеньями, не малыми группами - в каждой эскадрилье по 10-12 лучших в мире самолетов. Так, оправившись от удара, на втором дыхании мы шли громить фашистов. И, словно угадав мои мысли, доносится голос Дмитриева:

- "Тридцать третий"! В сорок первом бы так пролететь. Я - "Ноль четвертый".

- Понял, понял. Сейчас заправимся и пойдем сводить счеты за сорок первый.

Не думал я в эту минуту, что завтра над Кургаловским полуостровом вспыхнет свечой Володин самолет и сам он сгорит вместе с машиной.

...Смотреть нашу посадку было некому. Эскадрильи 3-го полка, сменяя одна другую, с рассвета вели бои над Нарвским плацдармом. Через сорок минут десять наших Ла-5 улетели сменять воздушный патруль. Еще через четверть часа Цыганов доложил:

- Веду бой с большой группой "Юнкерсов-87" и "фокке-вульфов". Резерв только моя пара.

И хотя я понимал, что не успеть, все же решил вылететь на помощь. Набирая высоту, прослушиваю торопливые, но уверенные команды Цыганова и командиров звеньев. Радуюсь - у врага есть сбитые. А у нас?

- "Ноль тридцать первый"! Подхожу на высоте четыре, с севера. Я "Тридцать третий".

- Понял, понял! Удар отбит, объект в порядке, пара "лаптей" догорает (значит, два пикирующих "бомбера" сбиты)...

- Молодцы! Через три минуты подойду на четырех с половиной, держите свою высоту!

Рассчитывая, что немцы должны проверить результаты своего удара (они не верят на слово командирам ударных групп), тщательно просматриваю верхнюю сферу над плацдармом.

У Цыганова время вышло, но смена задерживается, приказываю ему уходить на базу, сам остаюсь над объектом.

106
{"b":"56021","o":1}