ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Терпеливо продолжаю лететь по курсу. Справа вся группа, идут хорошо. Один самолет приблизился к моему крылу метров на пять. По конфигурации правого подвесного бака определяю, что это Татаренко. У Ильина баки другой формы - сигарообразные. За капитана можно не тревожиться, он летает ночью превосходно. И все-таки найдет ли он Кронштадт, в этом районе никогда не летал.

Пройдено чуть больше половины пути. Чаще смотрю на прибор температуры масла. Светящаяся стрелочка приближается к знаку "максимум". Сейчас, по расчету времени, мы должны пролететь угловатый, скалистый остров Гогланд, его высота 80 метров, наша - 120. У этого острова делают остановку все корабли, идущие с Ханко.

И вот темный огромный силуэт острова быстро исчез за хвостом самолета. Расчет мой точен. Немного доворачиваю вправо на остров Лавенсари. Он низкий. За ним остров Сескар - круглый, покрытый густым сосновым лесом. Теперь до Кронштадта - одна вода. Облака прижимают нас к морю. Видимость ухудшается. Но коварную стрелку я вижу отлично. Она переступила красную вертикальную черту. "Эх, масло, масло..." Нужно переводить мотор на другой режим. Скорость упадет до 280 километров. Поймут ли меня ведомые? Сбрасываю подвесные баки, чтобы снизить сопротивление воздуха.

Пролетаем над Лавенсари, в середине острова вижу бухту, большой песчаный пляж. Это единственное, пожалуй, место в Финском заливе для вынужденной посадки на фюзеляж... Нет, надо лететь, потому что я сейчас не командир, а поводырь у слепых.

Пролетаем остров Сескар. До Кронштадта 100 километров, 22 минуты полета. Я своим сердцем слушаю сердце самолета - мотор. От него все сильнее несет запахом перегретого масла, но он пока тянет.

Вдруг исчезла внизу вода. Ушел в высоту? Взгляд на высотомер. Нет, по-прежнему 80 метров. Неужели галлюцинация? Опять смотрю вперед и вниз подо мной все белым-бело. Фу-у, да ведь это же лед! Краем глаза вижу, как справа пошли круто вверх навигационные огни крайнего самолета и скрылись в облаках.

Это Цоколаев не выдержал, оторвался от самолета ведущего. А что он сможет сделать в облаках в слепом полете? Может быть, все же сумеет взять себя в руки, поднимется за облака, где за ними сегодня луна. А под луной можно по расчетному времени дойти до Ленинграда и покинуть самолет с парашютом. Но думать о Цоколаеве нет времени. Смотрю на остальные пять самолетов - держатся вместе, но с каждой минутой положение становится все сложнее, все напряженнее: облака почти до земли, никакой видимости. Считаю время по секундомеру. Лететь еще минут десять.

Тяга мотора ослабевает. Открываю до предела жалюзи капота, мотору, как больному, сейчас нужен холодный компресс.

О себе не беспокоюсь: если мотор заглохнет, приземлюсь на лед. "Приземлюсь" потому, что нет термина "приледнюсь". Я сяду, а вот Старухин, не умеющий летать по приборам ночью, обязательно упадет. Он летит, прижавшись к моему самолету, как ребенок к груди матери. Как же я смогу сесть, оставить его одного, неопытного, в слепом полете? Нет, это не по мне. Но как я поступлю на самом деле через секунду-другую, что предприму - не знаю.

Наконец под левым крылом в тумане - проблески маяка Толбухин, а впереди маленькое зарево от двух-трех костров.

Три луча от прожекторов стелются с востока на запад - это направление посадки. Посредине поля во всю длину цепочка огоньков, а по границе аэродрома сквозь дымку тумана светят десятки костров. И в этот момент мотор мой чихнул и остановился. Все, больше никому ничем я помочь не могу. Делаю резкий разворот влево на 90 градусов и с ужасом вижу, что самолет Старухина падает. Почему? Видимо, сразу потерял пространственную ориентировку и сорвался в штопор...

За счет запаса скорости заканчиваю разворот, выбрасываю своим весом шасси и, не выпуская щитков, делаю парашютирующую посадку, откалывая серию "козлов". Торможу изо всех сил и останавливаюсь в двадцати метрах от укрытия, того самого укрытия, где стоял мой самолет до перелета на Ханко.

Расстегнув лямки парашюта, я вылез из самолета, встал у хвоста. Гляжу в сторону садящихся самолетов. Приземляется Татаренко, молодец! Потом в плотном строю идут сразу три. Сели. Пять из восьми... Как после тяжелого боя. Но вот над головой шум мотора. Кто?

Томительные минуты, и шестой садится точно у светового "Т". Это капитан Ильин.

С помощью техников все летчики подрулили к моему самолету, вылезли из кабин. Первым подошел Татаренко, вытер пот с лица, громко выругался и обнял меня так, словно мы не виделись несколько лет.

Итак, двоих мы недосчитались. Миша Старухин погиб недалеко от аэродрома. Нет Геннадия Цоколаева. Неужели и храбрейший "кавказец"? Не верится. Мы ждем еще двадцать минут. Но ожидание наше напрасно. А на следующий день мы узнаем, что Цоколаев сел без горючего на торосистый лед, недалеко от берега Ораниенбаумского плацдарма, разбил вдребезги самолет, но сам остался, к счастью, жив.

В стороне от нашей шумной толпы стоял подполковник Коронец. Это он, получив сообщение Васильева о прилете истребителей с Ханко, приказал за час до нашей посадки зажечь шестьдесят больших костров и бочек с мазутом по краям аэродрома, а также упросил командира Кронштадтской базы включить электроосвещение в западной части острова, зажечь фонарь на маяке Толбухин и поставить лучи всех прожекторов в этом районе вертикально вверх.

Подполковник выслушал нас, поздравил с возвращением и пригласил на ужин. Коронец извинился за бедность стола и развел руками - больше угостить нечем. Поднял стопку разбавленного спирта.

- Выпьем, друзья, за тех, кого нет с нами, и за тех, кто преодолел невозможное не только в боях, но и при перелете в совершенно нелетную погоду.

Все молча выпили и стали закусывать. Тишину нарушила Таня - официантка. Она попросила у командира разрешение сказать несколько слов.

- Ну, давай, Танюшка, развесели орлов, а то они видишь какие грустные, усталые, - сказал Коронец.

Таня взяла с подноса две стопочки, налитые до краев, подошла ко мне. Я от неожиданности смутился, встал. Она подала стопку мне, а сама достала из кармана фартука знакомую плитку шоколада "Золотой якорь" и сказала:

- Все это время я хранила шоколадку, которую вы мне подарили, улетая на Ханко. Теперь вы вернулись, и я возвращаю ее вам, чтоб мое сердце было спокойно. Хотя мне, официантке, и не положено сто грамм, но я выпью эту рюмку за будущие ваши победы.

Она выпила и поцеловала меня.

- Таня, - сказал я, - теперь я абсолютно убежден, что от смерти меня спасла твоя большая вера в мое возвращение. Пусть же она спасет и моих друзей до конца войны!

И я, отломив кусочек от плитки, пустил ее по застолью, как круговую чашу.

Утром я на самолете капитана Ильина в паре с Татаренко вылетел на поиск не пришедших за ночь к острову кораблей.

В 11 часов дня мы прошли над островом Гогланд. У восточного берега много знакомых кораблей, но нет самого красивого и большого. Неужели?..

Я взял курс на запад, мысленно прикинул очертания района поиска.

Западнее Гогланда мы встретили пять кораблей. Их палубы были забиты людьми. Впоследствии мы узнали, что эти корабли задержались, оказывая помощь подорвавшемуся на минах турбоэлектроходу "И. Сталин", на котором были наши техники, инженеры, мотористы. Спасатели с большим трудом сняли около 1600 человек. Когда же неуправляемый корабль вынесло на сплошное минное поле и прогремели еще два взрыва, спасателям не оставалось ничего иного, как бросить его и уйти к острову Гогланд...

Из 92 человек авиагруппы, оставшихся в последний день на Ханко, вернулись на родную землю 9 летчиков и 17 человек наземного состава. Погиб и мой душевный, заботливый друг - техник, положивший за бронеспинку десять баночек мясных консервов и двенадцать плиток шоколада. Эти продукты помогли мне спасти семью от голодной смерти в Ленинграде в декабре сорок первого.

Позже мне по счастливой случайности удалось переправить Сашеньку на попутном транспортном самолете в Новую Ладогу, к моим родителям.

29
{"b":"56021","o":1}