ЛитМир - Электронная Библиотека

История выглядела столь странно, что проведенная Всероссийской чрезвычайной комиссией по борьбе с контрреволюцией и саботажем при СНК РСФСР медицинская экспертиза отправила ученого хранителя в психиатрическую клинику, откуда он вышел только после некоторого лечения.

Преподавал общую биологию и зоологию в специальных и высших учебных заведениях, руководил биологической лабораторией Политехникума им. Плеханова. С 1933 по 1941 годы обрабатывал жуков-дровосеков для энциклопедической серии «Фауна СССР». Но в 1941 году вернулся в МГУ, и с Зоологическим музеем связана вся его последующая жизнь. После войны был заведующим энтомологическим отделом, а потом и заместителем директора музея.

Один из самых авторитетных на то время энтомологов.

«Бабочки у него были: гигантские орнитоптеры, летающие в лесах Индонезии и Австралазии, и крохотные моли, – так начиналась написанная Плавильщиковым в 1945 году научно-фантастическая повесть «Недостающее звено». – Орнитоптеры привлекали его величиной и благородной окраской, в которой черный бархат смешивался с золотом и изумрудами. Моли нравились ему по другой причине: расправить тончайшие крылья этих крошек было очень трудно. Впрочем, многие моли, если их увеличить в сто раз, окажутся красивее самой красивой из орнитоптер…»

Писателю (и, прежде всего, ученому) можно верить.

Монголия, Корея, Япония, Индонезия, Индия, Иран, Мадагаскар, вся Россия – не было такого уголка на планете, откуда редкостные бабочки, моли и жуки не попадали бы в руки профессора Н. Н. Плавильщикова. Одних только жуков-дровосеков в его уникальной коллекции скопилось более 50 000 экземпляров.

«Эти жуки – не очень-то приятные насекомые, – вспоминала об ученом и его занятиях известная детская писательница Марта Гумилевская. – Это вредители. Они откладывают свои личинки в стволах деревьев. Тоненькая, маленькая личинка вбуравливается в ствол. Работает она не спеша, не торопясь, прокладывает и прокладывает себе канал, впитывая в себя древесные соки и выбрасывая прочь труху. Целый год идет она вперед и еще год движется обратно. За это время она растет, увеличивается, толстеет, становится уже в полпальца величиной. Перед выходом из канала она останавливается и ставит себе перегородочку. Больше она уже не грызет. Теперь она окукливается. Из куколки выводятся жуки, они пробивают перегородку, вылетают наружу, живут, откладывают яички, из яичек образуются личинки, и все начинается сначала. Усачи-дровосеки портят отличный строевой лес, делают его непригодным. Жуков-дровосеков нужно уничтожать. А для этого их нужно изучить, чем Николай Николаевич и занимался…»

За помощью к профессору Плавильщикову обращались крупнейшие музеи мира, он активно участвовал в научной обработке энтомологических коллекций для Лондона, Парижа, Берлина, Вены, Праги.

«Если бы вы случайно попали в квартиру Николая Николаевича, – писала М. Гумилевская, – не зная, чья она, вы сразу бы поняли, что здесь живет ученый. Об этом говорят и бесконечные полки с научными книгами и большие коллекции насекомых, загромождающие комнаты и коридоры. Эти коллекции помогли бы вам определить специальность ученого: он, несомненно, занимается изучением насекомых, он – энтомолог».

Друзья утверждали, что, знающий «в лицо» десятки тысяч самых разнообразных жуков, профессор Плавильщиков на улице по рассеянности вполне мог не узнать хорошего знакомого. Может поэтому на фотографии, подаренной мне (школьнику) в 1957 году, Николай Николаевич написал: «Смотреть мало, надо видеть!» И добавил: «Учись видеть».

Это стало моей заповедью.

А его книги – истинной школой.

Литературной. И научной, конечно.

Научное наследие Плавильщикова составляет более 1200 печатных листов.

При этом он ежегодно ежедневно проделывал огромную работу по обработке коллекций, по научному редактированию чужих публикаций, давал множество устных и письменных консультаций, читал лекции и доклады, выступал по радио. Добавлю к этому: он читал и рецензировал по своей воле сотни и сотни чужих, присылаемых ему по почте рукописей. У меня хранятся первые, от руки написанные мною рассказы, на полях которых Николай Николаевич оставлял свои замечания, точные и глубокие. Его блестящая научно-художественная книга «Гомункулус» (1958), более строгие «Очерки по истории зоологии» (1941) и другие произведения этого жанра до сих пор остаются непревзойденными образцами жанра. А кроме них еще и «Смерть и бессмертие» (1925), «Человек в колбе» (1930), «Жизнь пруда» (1951), «Краткая энтомология» (1954), «Юному энтомологу» (1954), «Гомункулус» (1958), «Занимательная энтомология» (1960). Еще он великолепно переложил на русский язык работы Ж. Фабра – «Шестиногие» (1935) и «Жизнь насекомых» (1939), а также «Жизнь животных» Альфреда Брэма, несомненно, продлив жизнь этих книг в России.

Научно-художественные книги Николая Николаевича действительно художественные. «Бронтозавр», изданный в 1930 году, до сих пор меня восхищает не только своим материалом, но и тональностью, интонацией. Книжка не переиздавалась уже семьдесят с лишним лет, но все в ней свежо, все трогает.

«Лист, тихо кружась, упал на воду…

Иглы араукарий дрогнули и зазвенели на гибких ветвях…

Деревья чуть наклонились и снова выпрямились…

Едва заметны были розовые облака на горизонте. Солнце садилось.

В тинистой воде медленно поднимались большие пузыри. Они доплывали на поверхность воды, переливаясь красным, синим и желтым, и лопались. Мелкие круги разбегались от лопнувшего пузыря, бороздили воду и, сталкиваясь друг с другом, превращались в нежную рябь.

На смену лопнувшим пузырям поднимались все новые и новые.

Казалось – тинистая вода дышала.

Толстый слой ила и отмерших частей растений устилал дно огромного болота-озера. В этой разлагающейся массе жили мириады бактерий брожения, и радужные пузыри, прорывавшие сонную гладь озера, говорили о непрестанной деятельности этих обитателей темного дна.

Высокие деревья отражались в черной воде. Их ветви свисали над заболоченным озером, странные двухдольчатые листья чуть шевелились на длинных черешках.

Ветер дул с озера и нес с собою запах гнили и тины.

В густых зарослях папоротников, хвощей и кустов было тихо. Ни одна птица не мелькала в зелено-бурых ветвях, ни одна бабочка не порхала в поисках за яркими и душистыми цветами, ни одна пчела не гудела в траве. Цветов не было – были только листья и ветви, только высокие стволы и ярко-рыжие лепешки лишайников на их темно-серой коре.

Лес молчал и казался спящим».

Но нет, лес юрского периода не спит.

В его тени все живет, движется. Раскачиваются растения, цветут водоросли. Стрекозы, крабы, скорпионы охотятся друг на друга. А из треснувшей скорлупы огромного яйца вдруг высовывается беспомощная серая головка на длинной шее. Вот она моргнула глазами… Спряталась… Снова высунулась, испуганно заморгала… Это народился бронтозавр – дитя одного из самых громадных звероящеров, когда-либо существовавших на Земле. Он растет, он открывает мир. Высокий кустарник, папоротники и хвощей окаймляют озеро, на берегу которого он появился на свет. «Туман висел над озером, и сквозь этот туман тускло поблескивала грязная вода, покрытая тиной и водорослями. Высокие, словно бамбуки, хвощи торчали из воды, большие зеленые листья неподвижными лепешками лежали на ее сонной глади. Вдали, далеко-далеко от берега смутно виднелись над водой черные холмы.

Под ногами бронтозавра захлюпала болотистая почва. Ноги все глубже уходили в нее, он вытаскивал их с громким чмоканьем, брызгая илом и грязью. Огромные ямы оставались на следу бронтозавра, и в них тут же просачивалась вода.

Вытягивая вперед шеи, тыкаясь головками то в траву, то в кочки, то в ямы с водой, детеныши не то шли, не то ползли по трясине».

Первая еда… Первые сумерки… Первое утро…

«Много кругов на небе описала луна.

Много раз показывалось на востоке, катилось по небу и пряталось на западе солнце.

Много раз на смену длинным дням и коротким ночам приходили короткие дни и длинные ночи.

18
{"b":"560213","o":1}