ЛитМир - Электронная Библиотека

XII столетие иногда называют веком «средневекового гуманизма», «средневековым ренессансом» или даже «средневековой культурной революцией». Каждое из этих определений может вызвать множество обоснованных возражений, но одно несомненно — все они фиксируют особое значение этого времени в духовной жизни и в культуре западноевропейского средневековья, которое связывается с зарождением и стремительным расцветом целого ряда явлений: ростом интереса к античному наследию, укреплением рационализма и его открытым выступлением против авторитета церкви; возникновением собственно европейской светской литературы; быстрым изменением характера массовой религиозности, тяготевшей к индивидуализации веры; зарождением особой культуры поднимающихся городов, наконец, пронизывающими все эти процессы поисками человеческой личности, которые несли новую любовь, великие открытия внутреннего мира человека, но и великие страдания. Именно в этом веке Пьер из Блуа сказал: «Нельзя выбраться из мрака невежества и подняться к сияющим вершинам знания, если не перечитывать со все возрастающей любовью творения древних авторов» и продолжил свою мысль: «Мы подобны карликам, взобравшимся на плечи этих гигантов, если мы видим дальше, чем они, то этим мы обязаны им…»

Это был век, когда феодальное общество находилось на подъеме. Его господствующий класс консолидировался. В его духовной жизни вызревают новые явления — рыцарская и городская культуры, которые несли в себе могучий светский дух. Церковь для своего укрепления еще использовала не только наказания и меры пресечения, но и милостиво позволяла просвещенным клирикам и блистательным эрудитам с помощью философских изысканий и логических ухищрений «обновлять», подкреплять и приводить в соответствие с духом перемен свою доктрину. В религиозной сфере грозный и неумолимый бог-судия был потеснен страдавшим за людей очеловеченным Христом и Марией — заступницей и первой Прекрасной Дамой небесного мира. Казалось, в людях возродилось ощущение радости бытия, многие века подавлявшееся чувством греховности. Однако, хотя церковь и расслабила немного свои узы, это был католический век, век крестовых походов, церковных соборов и осуждаемого свободомыслия, если оно переходило дозволенные рамки. Обращение к античности осуществлялось в границах христианской культуры и питало ее, а не разрушало.

Интеллектуальная кульминация XII века приходится не на его конец, а на первую половину. Центром культурной жизни в это время становится Франция. На севере, в Париже набирала силу диалектика, сюда стягивались лучшие философские и богословские силы Европы. На юге, в солнечном Лангедоке, расцветала поэзия трубадуров, складывалась прекрасная и изысканная светская культура.

Борьба, разгоревшаяся в начале века и не затухавшая сорок лет, велась между Пьером Абеляром и его противниками, а по существу была противоборством между различными направлениями схоластики, перераставшим порой в открытое сопротивление авторитету церкви. Абеляра (1079—1142) называли самым блестящим умом того времени. Одаренный сын рыцаря из Бретани предпочел военному ремеслу родителя увлекательные ристалища разума. Он учился у Росцелина, давшего ему своим номинализмом сокрушительное оружие для философской борьбы (ученик не замедлил обратить его против концепции учителя). Он разгромил популярного тогда философа-реалиста и педагога Гильома из Шампо, не оставив камня на камне от его аргументов, «выкорчевал бесплодную смоковницу» Ансельма из Лана. Слава его росла. Вокруг Абеляра собрались самые любознательные и самые дерзкие студенты. Однако самолюбие и гордыня Абеляра равнялись его талантам. Он гордился тем, что не знал поражений ни на философских диспутах, ни в любви. Самомнение Абеляра не у всех вызывало симпатию, и его роман с молодой девушкой Элоизой кончился для него трагически. Он был вынужден удалиться в монастырь, однако и здесь продолжал вести свою философскую борьбу.

Абеляр не был сторонником ни номинализма, ни реализма. Он сформировал собственную позицию, получившую название концептуализма. Согласно ей универсалии реально не существуют, как существуют единичные вещи. Однако в сфере разума универсалии как бы обретают реальность в качестве понятий как результат абстрагирующей деятельности ума. Абеляр рационализировал отношение веры и разума, поставив обязательным ее предварительным условием понимание. В своем сочинении «Да и нет» Абеляр великолепно разработал методы диалектики, чем значительно продвинул схоластику вперед и способствовал ее логическому оснащению для обособления от веры. В этических взглядах Абеляра чувствовалось сильное влияние номиналистического индивидуализма. Однако, хотя в философском смысле Абеляр не всегда приходил к самым радикальным выводам, его часто обуревало желание довести до логического конца истолкование христианских догматов и при этом он естественно приходил к ереси. С присущей ему страстностью он громогласно выступал против авторитета церкви. Полемическая острота этих выступлений усугублялась тем, что основным противником Абеляра был столь же блестящий и столь же самолюбивый человек Бернар Клервосский.

Бернар Клервосский (1091—1153) принадлежал к знатному бургундскому феодальному роду. В юности он вступил в орден цистерцианцев. Духовная экзальтация, доходившая до самоистязания, последовательность в выполнении монашеских обетов, не знающая преград энергия в церковных и политических делах помогли Бернару быстро достичь высокого положения в ордене. Аббат из Клерво властно регламентировал жизнь клира, требуя от него полного и безоговорочного выполнения правил канониката, возвращения к евангельским идеалам бедности, целомудрия, справедливости. Он заставил считаться с собой папский престол и королевскую власть. Бернар неизменно отстаивал теократическую концепцию, был последовательным защитником интересов церкви и папства. Непримиримым было отношение Бернара к любым отступлениям от ортодоксальной церковной доктрины. Он в числе первых усмотрел в рационалистической философии Абеляра угрозу авторитету и учению церкви.

Борьба Абеляра и Бернара была не только бескомпромиссным столкновением теоретических позиций, но и противоборством однотипных и очень ярких индивидуальностей. Хотя учение Абеляра было осуждено церковью на соборах в Суассоне (1121 г.) и в Сансе (1140 г.), пробужденный Абеляром рационализм уже не исчез из западноевропейской философии. В середине XII в. его ученик Петр Ломбардский попытался осуществить ту же задачу, которую в IX в. в Византии решал Иоанн Дамаскин — создать схоластическую систематизацию христианского вероучения. Его сочинение «Сентенции» через полвека после смерти его создателя было осуждено на Латеранском соборе в 1215 г., однако вскоре запрет с него был снят и оно стало признанным учебником официальной теологии. Церковь решила использовать рационализм для укрепления своих пошатнувшихся теократических позиций.

Учеником Абеляра был и Иоанн Солсберийский, английский философ и крупный церковный деятель, автор широко известного «Поликратика», содержащего серьезные размышления о светской и церковной властях и о том, как они должны взаимодействовать. Выводя из философских оснований широкую политическую теорию, Иоанн пришел к оправданию тираноубийства и неповиновения власти, если она не выполняет наложенных на нее богом обязанностей. Светской направленностью и большим интересом к фольклору отличалось творчество другого английского писателя и поэта XII в. Уолтера Мапа.

Интерес к натурфилософской проблематике характерен особенно для мыслителей Шартрской школы, крупнейшего интеллектуального центра того времени, в особенности Гильома Коншского, увлекавшегося идеями античной атомистики.

Однако поиски духовного синтеза развиваются не только в сторону усиления рациональности, они устремляются и в глубь человеческой души. В их основе лежит мистика платоновско-августиновской религиозности. На смену страху перед богом — «царем небесным» приходит экзальтированное мистическое тяготение к богу-искупителю, который через свои страдания, слитые с очищающими страданиями человеческой души, через осознанную и полную любовь приводил бы смертного к тому состоянию, что превышает страдание и наслаждение. В пределе мистическая медитация должна была бы иметь своим итогом слияние человека с творцом, но не в субстанциональном смысле, а как сопряжение воли и любви. Порой такая мистическая любовь обретала социальную форму, когда она от блаженства в боге обращалась на людей и мир, заставляя трудиться на благо ближних и общества (этот поворот особенно характерен для народных ересей).

248
{"b":"560219","o":1}
ЛитМир: бестселлеры месяца
Bella Германия
Думай и богатей! Самое полное издание, исправленное и дополненное
неНумерология: анализ личности
В самой глубине
Стеллар. Инкарнатор
Это же любовь! Книга, которая помогает семьям
Отель / Hotel
Шестая жена
О чем молчат вороны