ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

И далее: «Жить без надежды продолжить дело, для которого, думаю, я предназначен, мне представляется в высшей степени бессмысленным. Не хочу сказать, что повседневность, которая в свое время казалась мне бесконечно интересной, все эти сшибки и борьба индивидуальностей, музыка и красота, путешествия и встречи с людьми, новые земли и необычные зрелища, работа ради успеха и игра ради игры, и юмор, и радость выздоровления, привычные удовольствия и среди них самое ощутимое – удовольствие потешить свое тщеславие, безвозвратно канули в Лету. Во мне по-прежнему живет чувство благодарности за все, что дает нам жизнь. Но я уже сполна насладился этим и жить во имя получения бо́льших благ отказываюсь».

Великолепно сказано, но не совсем правдиво.

Было нечто, от чего Уэллс отказаться никогда не мог.

Прежде всего, от женщин. Скажем, от Муры Будберг. От женщины, которая скрасила его жизнь в последние годы и в то же время принесла ему немало страданий; от баронессы (что не совсем верно) Марии Игнатьевны Будберг, в девичестве Закревской, по первому браку – графини Бенкендорф. «Я никогда не был большим охотником до любовных приключений, хотя нескольких женщин любил глубоко». Эти слова вряд ли могли обмануть людей, хорошо знавших жизнь писателя. «Мура – та женщина, которую я действительно люблю. Я люблю ее голос, само ее присутствие, ее силу и ее слабости. Я радуюсь всякий раз, когда она приходит ко мне. Я люблю ее больше всего на свете. Мура мой самый близкий человек. Даже когда в досаде на нее я позволяю себе изменить ей, или когда она дурно со мной обошлась, и я сержусь на нее и плачу́ ей тем же, она все равно мне всех милей. И так и будет до самой смерти. Нет мне спасения от ее улыбки и голоса, от вспышек благородства и чарующей нежности, как нет мне спасения от моего диабета и эмфиземы легких. Моя поджелудочная железа не такова, как ей положено быть; вот и Мура тоже. И та и другая – мои неотъемлемые части, и ничего тут не поделаешь».

3

Странно, но у писателя, покорившего мир необыкновенной силой ума и воображения, отношение к собственному уму и воображению было, скажем так, неоднозначным. Он не раз утверждал, что его ум слишком часто нуждается в постоянном понукании, что будто бы он воспринимает окружающее не так живо и ярко, как его друзья. «Во всем, что я делаю, есть какая-то рассеянность – словно бы некоторый бесцветный пигмент был подмешан в мою кровь». И дальше – о вялости, о склонности к праздности, о врожденной якобы апатии, чему вряд ли может поверить человек, когда-либо читавший «Войну миров» или «Человека-невидимку».

С другой стороны, что мы знаем о себе?

«Когда я пытаюсь преломить в себе все это (вялость, праздность, апатию, – Г. П.), то действую с каким-то надрывом, и людям поведение мое кажется ненатуральным, словно я хочу обмануть их или обольстить».

Невольное признание? Или попытка скрыть себя истинного?

И то и другое, конечно. Не случайно Уэллс так часто ссылался на Юнга.

«Персона, по терминологии Юнга, – писал он, – это представление человека о самом себе, о том, каким он хотел бы быть, и каким ему хотелось бы казаться. Это дает ему, таким образом, мерку, чтобы судить о своих поступках, задачах и императивах. У каждого из нас есть «персона». Без этого невозможно понять систему нашего поведения и самопознания». Добавим к сказанному, что персон у нас может быть много, они у нас имеются на все случаи жизни. Само собой, не одной такой «персоной» пользовался и сам Уэллс.

4

С чего начинается человек?

Что порождает те или иные его поступки?

Каждый из нас вольно или невольно приукрашивает обстоятельства своей жизни (вот она, юнговская персона), но Герберт Уэллс о детстве своем в «Опыте автобиографии» попытался рассказать без прикрас. Пусть убого выглядел провинциальный Бромли с его колодцем святого Блэза, рано или поздно там должен был появиться свой писатель. Американский писатель Уильям Сароян в крошечном рассказе «Гренландия» пришел в свое время к мнению, что литература – это не столько дар и не столько мастерство, сколько край, местность, неизбежность, из которой ты никогда не можешь вырваться. Если ты родился в Гренландии (или в Бромли, – Г. П.), утверждал Сароян, то о Гренландии (или о Бромли) так и будешь писать. Всю жизнь, куда бы судьба тебя ни забрасывала. Больше того, если ты родился в Бромли, то и марсиане высадятся там же или в крайнем случае рядом – на Хорсельской пустоши.

Все, о чем писал Уэллс, привязано не просто к Англии.

Все, о чем он писал, привязано к очень хорошо известным ему местечкам.

Только изредка, действительно изредка, герои Уэллса пересекают океан или высаживаются на неизвестных островках. Да и то, не заниматься же доктору Моро своими диковинными монстрами в Южном Кенсингтоне.

На ранних фотографиях Уэллс белокур, у него вздернутый нос, по-детски пухлые губы. Но никогда он не был таким милым мальчиком, фотографии обманывают. Он с криком носился по дому, отнимал игрушки у старших братьев, мог разбить окно, мог запустить в обидчика вилкой. Братья не раз устраивали Герберту темную на чердаке, но это не смиряло его. Зато в подготовительных классах мисс Сэмон он сразу выбился в число лучших.

5

В Бромли Уэллсы жили на Хай-стрит. Дом и маленькую лавку, им принадлежавшую, гордо именовали «Атлас-хаус» – из-за выставленной в витрине фигуры Атласа с масляной лампой вместо земного шара на плечах. Крошечная гостиная с камином, узкая лестница в подвальную кухню (из-за этого Уэллс не любил подвалы), шкаф для припасов. Тут же каменная раковина с насосом, качающим воду из колодца, и большой угольный ящик. Во дворе – известное сооружение с выгребной ямой, за ним помойка, дальше двор мясника. Наверное, у многих в памяти остались такие вот небогатые дворы, – неважно, родился ты в Англии, в России или в далекой Америке.

«Мы были слишком бедны, чтобы завести прислугу, – вспоминал Уэллс, – а у матери сил не хватало, чтобы топить еще и в верхних комнатах (не говоря уже о стоимости угля). На втором этаже, куда вела опасная лестница, – я видел, как мучился и злился отец, пытаясь втащить наверх маленький диванчик, – была выходившая во двор спальня матери, а напротив – спальня отца. Они спали порознь, что, я думаю, было для них способом контроля за рождаемостью. А еще выше располагалась комната для нас, троих детей; над ней чердак, заставленный пыльной посудой. Посуда валялась по всему дому, в каждом его уголке; горшки и миски вторглись в кухню, обжились под кухонным столом и гладильной доской; биты и стойки для крикетных ворот прокрались в гостиную. Обстановка в доме была подержанная, приобретенная на распродажах. Аристократический, но изрядно исцарапанный книжный шкаф с презрением поглядывал на диван, принадлежавший некогда домоправительнице. В гостиной стоял кокетливый маленький шифоньер; стулья основательные, неприветливые; деревянные кровати с плоскими матрасами застланы серыми простынями – на стирке приходилось экономить, – и не было ни клочка ковра или клеенки, которые не прожили бы долгой жизни до того, как попасть в наш дом. Все обшарпано, потерто, утратило естественный цвет».

Еще донимали клопы. А мать очень стеснялась того, что туалет был поставлен напротив чужих окон.

6

Познакомились Джозеф Уэллс (садовник) и Сара Нил (горничная) на танцах, которые устраивались в Ап-парке для прислуги. Танцевали там под скрипку и концертино при масляных лампах: «Взявшись за руки», «Сэр Роджер Коверли», «Вот бежит ласка». Иногда этого достаточно, чтобы всю дальнейшую жизнь провести вместе.

Когда-то хозяином усадьбы Ап-парк был сэр Гарри, известный тем, что одна из его любовниц стала впоследствии известной леди Гамильтон, подругой адмирала Нельсона. В романе «Тоно-Бэнге» Ап-парк (всегда нравившийся ему) Уэллс назвал Блейдсовером. Чудесный высокий холм, покрытый лесом; фасад главного здания смотрел на меловые стены Канала, как в Англии называют Ла-Манш. Много лощин, овражков, полянок, ручьев, из зарослей выходили лани – прекрасный светлый мир. Но тут же был и другой – подземный, не раз потом появлявшийся в романах Уэллса: службы усадьбы соединялись с главным зданием темными подземными переходами.

2
{"b":"560236","o":1}