ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

– Ты принимаешь свои личные склонности за общий принцип, Клара. Люди не такие, как ты.

– Именно что такие, как я, дорогая. Большинство из них просто не хотят этого признавать.

Кэйт посмотрела на Юки, не вмешивающуюся в их спор.

– Ты знаешь, что она сделала, – напомнила Клара. – Юки больше похожа на меня, чем я сама. Я в основном только смотрела. А Юки действовала. Этим зонтиком она отправляла людей в могилу.

Японка молча отхлебнула чай.

– Поэтому это ты тут ненормальная, Кэти.

Кэйт опять покраснела. Ее пальцы крепко сжали чашку.

– Ну, вот видишь, – проворковала Клара. – Разве тебе не хочется влепить мне пощечину, глупышка? Может быть, вырвать мне глаза вот этой чайной ложечкой? Разбить эту чашку и вогнать осколок фарфора мне в шею?

Англичанка торжествующе улыбнулась, словно победила в споре. И Кэйт знала, что ей не оправдаться. В конце концов, она была ирландкой. Кроме того, они отвлеклись от темы разговора.

Юки допила чай и задумчиво посмотрела на пару кукол-апашей, затем взяла их и, мурлыкая мотив, разыграла на столе сценку танца. В ее руках куклы двигались изящнее, чем парочка, которую Кэйт сегодня видела в кафе, но все же… когда речь заходила об апашах, даже у детской куклы были нож под подвязкой и юбка с разрезом. Клара бы сказала, что такова правда жизни.

О господи, может быть, Клара права? Она не такая как все, а Гиньоль нормален?

Никто важный – или просто приметный – не исчез и не был убит, поэтому в обществе не поднялся шум. Жертвы были простыми работягами, пьяницами, старыми шлюхами, заезжими иностранцами, идиотами. Трупы находили в реке, в канализации или на свалках. Тела не только успевали разложиться: их объедали крысы, птицы или рыбы. Неудивительно, что каких-то частей тела могло не хватать. И невозможно было доказать, что погибших пытали перед смертью. А у полиции были другие приоритеты.

– Я не понимаю, почему об этом не пишут в газетах, – сказала Кэйт.

Перс и Клара пожали плечами.

– В Лондоне такая история вызвала бы ажиотаж. И дело не только в убийствах, но и в близости к Театру Ужасов. Да это же настоящий клад для редактора английской газеты! Только подумайте: это ведь возможность высокопарно вещать о падении общественной морали, образцом которого является чудовищное представление Гиньоля, и в то же время можно, смакуя яркие подробности, описывать насилие на сцене и на улицах. А в качестве иллюстрации к статье напечатать фотографию столь привлекательной в своих страданиях Бермы в рваной одежде. Цикл статей о театре Гиньоля печатался бы несколько недель, да что там, несколько месяцев. Начались бы митинги протеста под сценами театра, бурное обсуждение в парламенте, вышел бы запрет на рекламу Театра, потом распространились бы петиции об усилении цензуры. Конечно, в Лондоне лорд-камергер никогда бы не допустил ничего подобного Théâtre des Horreurs.

– И кто тут теперь циник, Кэти?

– Париж не может быть настолько blasé[117], Клара. Может быть, Монмартр toujours gai[118], но и во Франции хватает синих чулков, лицемеров и моралистов.

– На что вы намекаете, мисс Рид? – уточнил Перс.

– Кто-то уладил этот вопрос. Я знаю, как это работает в Дублине и Лондоне. Сомневаюсь, что в Париже дела обстоят иначе. Газеты конкурируют друг с другом, но принадлежат членам одних клубов. Если владельцы газет согласятся, что какую-то историю следует замалчивать, так и происходит. И неважно, что думают по этому поводу журналисты. Зайдите в паб «Чеширский сыр» на Флит-стрит, и любой писака предоставит вам длинный список потрясающих историй, которые ему пришлось замять. Конечно, тут рука руку моет. Ты не будешь писать, что моего брата арестовали в борделе для геев в Бейсуотер, а я скажу своим ребятам прекратить расследование мошенничества в акционерной компании, где ты числишься в совете директоров. Давайте не будем упоминать мирных жителей, которых твой взвод уничтожил в Гиндукуше… при условии, что в прессе никогда не напишут о группе азартных игроков, которые дали взятку команде по крикету, а это были мои парни, чтобы они не забили три раза подряд. Так ведут дела джентльмены. И в интересах этих джентльменов – вернее, людей, наделенных властью, – чтобы все оставалось по-прежнему. С самого приезда в Париж я читала местные газеты, и хотя словесные перепалки между сторонниками и противниками Дрейфуса куда ожесточеннее, чем это было бы возможно в лондонской прессе, уверена, что тут работает та же схема. Раз мы так и не увидели в местных газетах статью «Убийства Гиньоля» – а именно такой заголовок она получила бы в Англии! – значит, в интересах каких-то высокопоставленных людей, чтобы эту историю замяли.

Перс пристально посмотрел на нее. Хоть он ничего и не говорил, было ясно, что он все время сомневался в ее ценности для агентства. Насколько Кэйт понимала, обычно Ангелами Музыки становились люди вроде Юки с ее опытом отрубания голов или Клары с ее жаждой крови. Искательницы приключений, амазонки, чудо-девочки, дикарки и дивы, сущие дьяволицы. Наверное, по сравнению с этими шикарными женщинами Кэйт казалась перемазанной чернилами замарашкой.

Но только что она продемонстрировала, почему Эрик принял ее на работу.

– И у вас есть предположения, что это за высокопоставленные люди?

– Любопытно, что вы задали этот вопрос, Дарога… А еще любопытнее, что до вас этот вопрос никто не задавал, верно? Как я уже говорила, я просматривала парижскую прессу. Кстати, поверить не могу, что тут действительно выходит серьезная газета под названием «Л’Анти-Жюиф», то есть «Против евреев»! Я читала страницы светской хроники и бульварную прессу, серьезные журналы и листовки-пустышки, колонки сплетен и рекламу. У Театра Ужасов на удивление хорошее освещение в прессе… О нем пишут, как о занятном развлечении, пусть и низкого пошиба. Зато он у всех на слуху. Достопримечательность Парижа, как кабаре «Фоли-Бержер» или та уродливая железная башня на Марсовом поле. Конечно, почти все театральные критики печатают разгромные рецензии, кроме разве что нескольких безумных энтузиастов. Мне кажется, руководство театра проплачивает плохие отзывы. Кто захочет идти в Театр Ужаса, если его представления никому не кажутся оскорбительными? Интересующий нас вопрос – убийства – никогда не упоминаются на одной странице со статьями о Гиньоле. Взаимосвязь убийств и театра, настолько очевидная для нас и тех людей, которые наняли агентство, полностью игнорируется прессой, а в результате «улаживания» этого вопроса, как я это называю, и полицией тоже. Все знают о преступлениях в окрестностях театра, но разбираться с ними приходится нам… что само по себе показывает, насколько важен наш призрак – простите, другой наш призрак.

– Так значит, речь не идет только о владельце газет?

– Нет. Тут замешан кто-то с политическими связями. Возможно, учитывая, что тут, как и у меня на родине, многим заправляют священники, – и со связями в католической церкви. Да, и «свой человек» в армии. Я полагаю, вы можете назвать имя человека, полностью подходящего по это описание.

– Она имеет в виду Жоржа Дю Руа, – сказала Клара.

Кэйт пожала плечами, не подтверждая и не опровергая это предположение.

– И его приспешников, – продолжила Клара. – Мортена, Ассоланта, Прадье и Керна.

Проспер-Жорж Дю Руа де Кантель, когда-то скромный Жорж Дюруа, выслужился из грязи в князи. В буквальном смысле. Он был в армии во времена франко-прусской войны, участвовал в подавлении Коммуны, затем служил в Алжире. Выйдя в отставку, работал журналистом, потом стал редактором и – благодаря мезальянсу – владельцем «Ла Ви Франсез», респектабельной газеты для среднего класса. Построил целую издательскую империю, выкупив другие газеты, в том числе и пресловутую «Л’Анти-Жюиф». Все старательно делали вид, что забыли о его тесте, от которого он и унаследовал «Ла Ви». Тесть Дюруа был одним из еврейских финансистов, во французском Новом Завете названных дьяволами. Ранняя часть его карьеры даже вызывала у Кэйт уважение: тогда он был талантливым репортером и необычайно амбициозным юношей, стремившимся подняться по социальной лестнице. Он справедливо выступал против людей, растративших часть средств на строительство Панамского канала, и бессовестно заврался в своих публикациях, одобрявших суд над Дрейфусом. Его статьи привели к увольнению нескольких высших государственных служащих. Перейдя от издательского дела к политике, он стал депутатом от Аверони[119] в Палате представителей[120], хотя его газеты обеспечивали ему куда большее влияние, чем пламенные речи в Национальной ассамблее[121]. Президенты принимали от него предложения как приказы. Он был основателем одного из нескольких французских антисемитских обществ, и, судя по его статьям, евреи ему мерещились повсюду… По его мнению, именно они были повинны во всех несчастьях Третьей республики. Наконец-то снизойдя до статьи о «монмартрских исчезновениях», «Ла Ви» обвинила во всем безумных раввинов.

вернуться

117

Равнодушным (фр.).

вернуться

118

Всегда весел (фр.).

вернуться

119

Аверонь – выдуманная провинция во Франции, описанная в рассказах американского писателя Кларка Эштона Смита (1893–1961).

вернуться

120

Палата представителей – нижняя палата парламента Франции во времена Третьей республики.

вернуться

121

Национальная ассамблея – нижняя палата парламента Франции.

14
{"b":"560272","o":1}