ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Известие о выступлении Сапеги приободрило самозванца: он написал сему знатному пану: «А как приедешь к нашему царскому величеству и наши царские пресветлые очи увидишь, то мы тебя пожалуем нашим царским жалованьем».

Посланный искать Мнишека с дочерью канцлер Валавский, нагнав их в ста верстах от Белой, отчего-то не воротил, заявивши царьку, что не нашел их. Самозванец вызвал к себе Зборовского и Стадницкого, эти шляхтичи были надежнее других, и сказал им:

— Коли привезете Марину — будете в большой милости у меня, не привезете — повешу!

VIII

Князь Долгорукий с тысячным отрядом, охранявшим Мнишеков, послов Олесницкого, Гонсевского и других важных панов, спешно двигался к западной границе через Углич и Тверь.

Под Белою воевода велел остановить отряд на ночлег. Город лежал в трех верстах. Отряд расположился на окраине большого села, выставив надежные караулы. Долгорукий ночевал в крайнем дворе богатого мужика. Он трапезничал, когда вошел пан Мнишек. Долгорукому приходилось встречаться с пронырливым паном в Москве, и он не любил этого хитрого корыстного шляхтича.

— Не даст ли добжий пан мне какой-нибудь еды? А то государыня совсем голодная, — сказал Мнишек, придя, однако, не с этой целью: он хотел выяснить, что делается в Москве и как московиты относятся к его дочери.

— Не похоже, чтобы ты, пан Мнишек, голодовал со своей дочкой. У меня остались обглоданные кости, могу их отдать.

— Смотри, князь, не пожалел бы. Русские любят мою дочь-царицу.

— Не неси чепухи, ясновельможный пан, — усмехнулся Долгорукий, — твою иноверку-дщерь ненавидят!

Ближе к рассвету на отряд, как туча, навалились поляки, посланные из Тушина, ведомые Зборовским и Стадницким. Отряд Долгорукого разбежался в какой-то час, сам воевода без сапог едва сумел вырваться на коне погнал в Москву.

Марина встретила Зборовского и Стадницкого как освободителей — на глазах блестели слезы. Мнишек тоже прослезился, когда Стадницкий протянул ему грамоту самозванца. Дочитав до того места, где писалось: «Спешите к нежному сыну. Не в уничтожении, как теперь, а в чести и в славе, как будет скоро, должна видеть вас Польша», — старый хитрец зарыдал:

— Бог услышал молитву нашу!

— Ах, я так и знала, что он спасся… — проговорила «государыня».

Мнишек воспрянул духом:

— Надеюсь, что Димитрий… мой зять, не забудет о своих дарах. Все мне обещанное должно быть отдано. Я не гонюсь за богатством, но я с дочерью много настрадался.

Вечером в стан явился усвятский староста, гетман Ян Петр Сапега, обвешанный оружием, в сапогах из буйволовой кожи, злой и бесстрашный, как черт, рыцарь, кинувшийся в Россию искать не столько наживы, сколько славы и приключений. Сапега двигался к Тушину с семитысячным отрядом. Он надменно оглядел всех.

— Тянуть дальше, пан Мнишек, и не в твою, и не в пользу нашего короля: надо ехать, — сказал Сапега, бесцеремонно усевшись перед Мариной.

— Если отдаст мне Северскую землю, то зятем я его признаю, — заявил Мнишек.

— Нашему королю и магнатам нужно, чтобы этот человек сел на трон Московии. А Марине следует обвенчаться с ним тайно не откладывая.

Духовник Марины, старец-иезуит с провалившимся ртом, тихо сидевший около двери, успокоил Мнишека:

— Господь простит сей грех.

— Все это, Панове, великая авантюра, — сказал посол Гонсевский, — как бы она не принесла Польше больших бед.

Сапега, набычившись, уставился в узкое, с тощей бородкой лицо Гонсевского.

— Польша ничего не потеряет, но может многое выиграть, — бросил он отрывисто.

Ночью Гонсевский и еще несколько панов погнали коней на запад — в Польшу: ничем хорошим, считали они, сие дело не могло кончиться.

…На постоялом дворе в обществе Сапеги Мнишек с дочкой просидели еще два дня, снялись и с предосторожностью двинулись под охраной конного отряда. Никли неубранные хлебные пажити, обсыпалось зерно — над полями и подлесками цепенела мертвая тишина. Мнишек не без страха ожидал встречи с новым самозванцем.

Марину же охватило веселье, какое-то хмельное чувство так и лилось из ее души. Одну за другой она пела веселые песенки. Потом вдруг загрустила, когда услышала слова молодого шляхтича: «В Тушине вас ждет не тот Димитрий, что был вашим супругом, а другой».

Первого сентября перед заходом солнца Мнишеки добрались до лагеря в Тушино. Марина кусала губы от нетерпения, сладостно обмирало сердце, легко, словно от вина, кружилась голова…

IX

Тушинский стан самозванца походил на гуляй-город. Но за короткое время его порядочно-таки укрепили: был насыпан вал и два глубоких рва. В таборе ударили, салютуя, из пушек; высланный на белых конях и в богатой сбруе отряд под звуки пальбы и грома литавр проводил Мнишеков до «государева» шатра. Тушинский вор нетерпеливо ждал «государыню» в шатре. Первым через порог шагнул пан Мнишек, зацепив длинною саблею за полог. Марина, вошедшая следом за отцом, из-за его плеча вдруг увидела незнакомое и показавшееся ей отвратительным лицо с собачьими крохотными глазками. «Значит, молодой шляхтич на дороге сказал правду!» Силы оставили Марину, у нее подкосились ноги, задрожали колени, и она зарыдала.

Мнишек выпученными глазами глядел на самозванца.

— Мы тебя не знаем! — выкрикнул в гневе.

Царик с угрозой посоветовал:

— Со мною, твоя ясновельможность, не можно так калякать!

— Ты не мой муж! — крикнула в отчаянии Марина. — Я тебя не хочу видеть! Ты бродяга!

Мнишек, пораздумав, малость остыл: тщеславие и жажда наживы взяли верх над гордостью. Он произнес:

— Кто он, то судить одному Богу.

Но Марина не дала договорить отцу, крикнула:

— Замолчи! Я этого гадкого человека не признаю!

Самозванец ухмыльнулся:

— Не пришлось бы потом замаливать свои слова!

Мнишек замахал руками: то ли успокаивая дочь, то ли ублажая «Димитрия».

— А ты тоже не признал меня? А может, тебе чем залепило глаза? — разозлился самозванец.

— Но… разве не тебя… убили?

— Стало быть, я воскрес. Убили, но не меня. Смотри, пан Мнишек: если я разгневаюсь, то вы… — Он топнул ногою, и тотчас вошел с чернилицей, болтающейся на шнурке, поляк. — Пиши указ.

Марина, перестав всхлипывать, искоса взглянула на вора, и в глазах ее блеснули хищные огоньки…

— Ясновельможному пану-воеводе Мнишеку даю во владение Северскую землю, а также триста тысяч рублей.

Три дня снюхивались, шло торжище при посредничестве гетмана{27}.

— Я, как тесть, должен быть выше гетмана. Моя власть при его царском величестве должна стоять выше всех! — заявил Мнишек.

Рожинский, гремя тяжелыми сапогами, подошел к разошедшемуся Мнишеку, сунув почти под нос ему внушительный кулак:

— А этого не хотел? Охлади пыл, пан воевода, твоя власть тут малая.

Мнишек, тертый калач, быстро прикинул, что дальше ругаться было бы опасно, он сразу сделался уступчивее, пробормотал:

— Я же молчу, твое величество, что ты не похож на царя Димитрия. Я тебя признал. Люди могут меняться… — И он выставил новое условие, потребовав Северский край со всеми городами…

Странное преображение произошло с «царицей», когда она вышла из «государева» шатра и упала в объятия к «мужу» со слезами умиления на глазах.

— О, мой милый, мой возлюбленный муж! — воскликнула Марина, дабы окончательно убедить стоявших вокруг шатра панов и казаков в том, что она наконец-то соединилась с супругом. — Матка Бозка спасла тебя от убийц-бояр!

Все вокруг говорили:

— И вправду, истинно царь Димитрий, сын царя Ивана. Дождались-таки! Видите, они, как голубки, милуются! Рази ж может быть здесь обман?

Неделю спустя Марина, забыв о стыде и чести, перебралась со всеми своими пожитками в тушинский лагерь…

Царишка, обвязавши голову, пил с похмелья огуречный рассол. «Тестя» встретил криво — глядел на него одним круглым, как у совы, глазом.

34
{"b":"560291","o":1}