1
2
3
...
18
19
20
...
32

– Мне плохо, – тихо проговорил он, – мне кажется… у меня лихорадка.

С этими словами он упал. Все испуганно поднялись с мест. Доктор Пионтковский дотронулся до лба бесчувственного Аргунова – судя по выражению его лица, дело обстояло скверно.

– Приготовьте скорее постель, – приказал он столпившимся вокруг мужчинам.

Вскоре в коридоре было приготовлено ложе, на которое положили инженера. Остальные стояли вокруг него с горящими свечами в руках, и казалось, как будто члены какой-то тайной секты собрались здесь под землей для совершения службы. Наступившая мертвая тишина действовала еще более мистическим образом.

Доктор Пионтковский исследовал тем временем больного, и взяв его за руку, которую тот порезал недавно золотым краем передника, испустил восклицание ужаса. От маленькой ранки к плечу тянулся красно-синий след.

– Заражение крови, – бессильно сказал он. Дрожь, казалось, пронизала узкий коридор, и стоявшие вокруг содрогнулись.

– Скажите, доктор, – спросил кто-то, – ничего нельзя сделать?

– Ничего. Слишком поздно для ампутации, да и для нее у меня нет ни инструментов, ни приспособлений. Но кто мог подумать, что за столь короткое время дело станет таким серьезным?

Аргунов с трудом открыл глаза и удивленно посмотрел на своих коллег. Ему было ясно его положение.

– Вы хотите что-нибудь сказать? – спросил доктор Пионтковский и наклонился к нему.

– Да, но другие должны уйти. Они сразу же удалились.

Теперь горела только одна свеча, и в полумраке не было заметно, что Швиль остался. Он стоял в углу, задерживая дыхание. Он сам не знал почему, но какая-то необъяснимая сила задержала его. Может быть, это смерть, ждущая, что он, Швиль, закроет мертвому глаза? Да, это была смерть, не пускавшая Швиля идти дальше, потому что здесь, в гробнице фараонов, она имела совсем другое значение, чем на земле. Швиль, бывший прежде всего исследователем, хотел наблюдать за концом Аргунова. Он не сомневался в том, что умирающий пал жертвой мрачной силы, царившей здесь тысячи лет. Боги мстили за нарушение покоя спящих мумий! А кто мог знать, не последуют ли за Аргуновым и другие? Изречения на стенах и потолке заключали в себе много загадок, которые, быть может, никогда не будут разъяснены.

Больной приподнялся.

– Доктор, – сказал он, тяжело дыша, – вы единственный человек, которому я хочу довериться. Несколько лет тому назад в Париже я сделал завещание. У меня есть состояние, и я хотел бы оставить его одному человеку на земле, девушке, которую я любил больше всего. Она меня никогда не любила и не без оснований. Не без оснований, доктор, потому что я был тем, кто привел под давлением Марлен бедное дитя к «Бесстрашным». С тех пор я ее больше не видел. Марлен держала ее вдали от меня, ее пути намеренно никогда не пересекали моей дороги. Вы ведь знаете тактику Марлен. Она никогда не допускает между двумя «бесстрашными» дружбы. Я не мог с тех пор встретить эту девушку, несмотря на все мои усилия.

– Как зовут ее? – спросил доктор Пионтковский.

– Ее зовут… ее зовут Элли Бауэр, и она немка, – С трудом сказал умирающий. Швиль поднес руку к губам, чтобы подавить стон. Он уже хотел выйти из своего угла, чтобы еще что-нибудь услышать об Элли, потому что ее судьба не переставала мучить его, но инстинкт удержал его в темном углу: это могло стоить ему жизни, его и без того ненавидели, а если еще будут смотреть как на шпиона…

Доктор Пионтковский опустил голову. Имя Элли Бауэр было ему известно.

– Если я не ошибаюсь, – сказал он после долгого молчания, – она еще недавно была в Генуе.

– В Генуе? – из последних сил крикнул Аргунов.

– Да, но вы никак не могли встретиться, потому что ей было строго запрещено покидать ее квартиру.

– А где она теперь? Где, доктор, скажите мне, ради Бога, хоть перед смертью! – умолял его Аргунов.

– Марлен должна была послать ее с поручением в Испанию.

– И она поехала туда? – нетерпеливо прервал его больной.

– Нет, насколько мне известно, из этой поездки ничего не вышло…

– Почему, скажите?

Доктор Пионтковский осторожно оглянулся, чтобы убедиться, что его не подслушивают. Потом наклонился к Аргунову:

– Вы ведь знаете, коллега, что мы ничего не имеем права говорить, если хотим вообще жить, – боязливо сказал он. – Вам известно, как ужасно закончили Тимм и шофер Вальдрок…

– Но, доктор, нас никто не слышит, и я… я ведь больше не выйду живым из этой могилы. Мне вы можете вполне довериться. Я не могу спокойно умереть, пока не узнаю, что с ней случилось.

Швиль стоял, судорожно сжимая руки. Он тоже наклонился к говорившим, чтобы уловить каждый звук.

– С фрейлейн Элли дело обстоит нехорошо: она не последовала приказанию оставаться дома…

– Дальше, дальше, – настаивал Аргунов.

– До ушей Марлен дошло, что она хотела помочь бежать одному немцу, имя которого я не знаю…

– И…

– Она встретилась с ним ночью, но за нею следили…

– Говорите, говорите, ради Бога!

– Ее посадили в автомобиль и увезли. С тех пор больше о ней ничего не известно.

Умирающий упал на подушки. Через минуту послышались его рыдания.

Но через некоторое время он снова поднялся.

– У нее есть старая мать: я завещаю ей все свое состояние. Это мой долг. Скорее, дайте мне бумагу и перо. В боковом кармане пиджака вы найдете печать, хорошо известную моему нотариусу в Париже. Дайте ее мне.

Когда доктор Пионтковский подал ему просимое, Аргунов дрожащей рукой написал сам письмо и запечатал его. Потом поднес резиновую печать к огню свечи и держал ее до тех пор, пока резина не сгорела.

– Я написал для подателя сего полную доверенность. Доктор, мы знаем друг друга десять лет, мы прошли вместе через огонь и воду, и вы единственный, кто будет присутствовать при моей смерти. Я умоляю вас, если у вас есть еще вера в Бога, не берите ничего у старой женщины, потому что она потеряла все в жизни. Обещайте мне!

– Хорошо, я согласен, – тихо прозвучал ответ.

Больной с тяжелым вздохом медленно опустился вниз. Он дышал тяжело и неровно. Дыхание все время прерывалось, широко раскрытые глаза глубоко ввалились.

– Я умираю, – хрипло произнес он.

Доктор Пионтковский вскочил и позвал остальных к ложу инженера. Снова все встали вокруг с опущенными головами и зажженными свечами.

– Он умирает, – сказал доктор.

– Я умираю, – повторил Аргунов, и это было его последним словом. Затем его лицо покрылось предсмертным потом и голова опустилась на грудь.

Руки судорожно вцепились в прикрывавшее его плюшевое одеяло.

Вскоре желтые пальцы разжались, и все тело, сразу как будто вытянувшись, окаменело.

Невдалеке стояла большая статуя из черного дерева, с которой было похищено самое драгоценное. Толстые губы стража фараонов победно улыбались. Глаза смотрели на людей, стоявших с опущенными головами. Они смотрели через толстые стены в комнаты, где покоились фараоны, может быть, слышавшие уже приближающиеся шаги вторгшихся святотатцев.

С сегодняшнего дня их осталось только шесть.

Смерть в невидимых одеждах плясала в узком коридоре. С тоской и жадностью она протягивала к живым людям костлявые руки. Она прислушивалась к биению живых сердец и плясала… плясала…

Первая ночь в могиле фараонов прошла при всеобщем напряжении. Тишина, не нарушаемая ни одним звуком извне, и смерть инженера Аргунова, тело которого покоилось в коридоре между двух горящих свечей, создавали настроение, при котором никто не мог уснуть. Судьба Аргунова наполняла каждого «бесстрашного» страхом за свою собственную жизнь.

Смерть ближнего всегда заставляет пересмотреть свои собственные дела и поступки. Мужчины лежали под одеялами, но никто не спал.

Де Кастелло без перерыва курил. Доктор Пионтковский, принявший сильное снотворное, все время ворочался с боку на бок. Юргенсен взял бутылку коньяку, поставил рядом с кроватью свечу и пил один стакан за другим, чтобы избавиться от всеобщей подавленности.

19
{"b":"5606","o":1}