ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

- Вы не помните, когда это было?

Сын Фиты назвал месяц и число.

- Почему вы запомнили число?

- В тот день я спешил, должен был работать переводчиком с американской военной делегацией, боялся опоздать, не ждал, пока отец пройдет формальности, уехал раньше.

- Он один улетал?

- Один.

- Михаил Анатольевич, я покажу бумажку с номерами телефонов, посмотрите внимательно, нет ли там знакомых вам номеров.

- Есть, - сказал Фита-младший, изучив цифры. Вот это - Екатеринбург, мой двоюродный брат Федька, командир автобата. Владивостокский номер - это телефон папиного близкого друга, Сергея Андреевича Лучко, когда-то был начальником краевого ОБХСС, сейчас, кажется перешел в угрозыск. Остальные мне не знакомы.

- Вы с отцом были в доверительных отношениях?

- Пожалуй.

- Как он оценивал криминализацию общества?

- Говорил, что со временем вся эта пена схлынет, еще пошутил: "А для тех, кто очень высовывается, найдется шумовка".

- Что он имел в виду?

- Да так, шутка.

- Ну, да Бог с ним, - Зуйков поднялся. - Извините, отнял у вас время... Да, вот еще что: отец не жаловался, что ему кто-нибудь угрожал, шантажировал? От матери вашей он мог скрывать, чтоб не нервничала.

- Нет, никогда. Врагов он вроде не имел.

- Ну и ладно, - Зуйков направился в коридор...

- Не замерз? - спросил он шофера.

- Нет. Куда едем?

- В управление... Впрочем, вези домой. Устал.

- Там, - высокий блондин, на лице которого сейчас в лунном свете Брустин разглядел шрам через обе губы, повел рукой в сторону кустов. Надо копать.

- Копайте! - старик отступил и уселся на широкий низкий пень, сразу почувствовав исходивший от него холод. Подумал: "Зря не надел теплые кальсоны... Впрочем, сейчас это неважно." Он удобно устроил правую руку, в которой держал пистолет, уперев локоть в колено.

- А чем копать? - глухо спросил рябой.

- Чем хотите! Руками, зубами!.. Чем хотите! - крикнул Брустин.

- В багажнике лопата, - осипшим голосом произнес высокий блондин.

- Нет! - резко выкрикнул старик. Он не знал, была ли это хитрость открыть багажник, что-то взять там... Что? Лопату, чтобы ею же ему по шее? Молоток?.. Оружие?.. Что это - надежда переломить ситуацию?.. Убьют его и зароют здесь же... где Миша... Может и хорошо?.. Рядом, вместе... навсегда...

В четыре руки те сгребали листья, обнажая землю - еще слегка рыхлую, незакаменевшую, не успевшую осесть под дождями, слежаться натвердо. Он пристально наблюдал, как они это делают. Когда ехали сюда, очень волновался, даже почувствовал, что началась тахикардия. Боялся, не выдержит, если они разроют могилу, боялся, что растеряется, они это почувствуют и тогда... Но сейчас им овладела совершенно трезвая способность наблюдать за жуткой работой этих двоих. Оба были молоды, сильны, изворотливы, особенно опасны сейчас, когда гадали, что последует, когда разроют могилу. Он полагал, что прежде они не знали страха, потому что все сходило с рук, он видел это по их лицам. Страх удваивал их силу, ловкость, атавистическую способность уходить от опасности. Но это было преимущество животных, обладавших лишь хитростью инстинкта. Его же преимуществом был опыт всей долгой жизни с сотнями проявлений зла, бесчисленные варианты которого он знал, как таблицу умножения. А главное, на его стороне был опыт трех лет фронта. Боже, сколько раз он, молоденький командир разведроты, ходил за линию фронта, проводил туда ребят из артиллерийской разведки, каких-то людей в полуштатском с тяжелыми рюкзаками. По их маленьким, специального назначения рациям "Север" он понимал, что люди эти уходят в немецкие тылы глубоко и надолго. Он вел этих людей, утопая в засасывающих, незамерзавших даже в январе болотах, через минные поля, снимая немецкие боевые охранения без выстрелов, тихо ударом малой саперной лопаты по основанию черепа или штыком-ножом под левую лопатку, или телефонным кабелем, захлестнув шею. Вспомнилась подробность: немецкий кабель тонкий - синий или красный, - был неудобен, гладкий, скользил в пальцах, наш же удобней, грубее, в черной смолистой оплетке, он оставлял на шее черный след, как и на ладонях от протяжки, когда случалось тянуть связь и когда он отматывался с гремящей катушки, пальцы и ладони потом долго пахли то ли смолой, то ли сапожным варом... Ничего этого не знали эти двое, скребшие пальцами землю. Не знали они и того, что стреляет он одинаково с обеих рук и из любого положения. Он был для них просто выжившим из ума опасным стариком с пистолетом в руке, лежавшей на колене... Он, правда, не стрелял давно, очень давно... с сорок пятого года не держал в руках оружия. И все же рукоять "Збруевки", согретая ладонью, лежала в ней привычно надежно. Он стал зябнуть. Это плохо, коченели пальцы, что еще хуже. Понял, что копать руками они будут до рассвета. Ладно, теперь он знает, где они зарыли Мишу. Это главное.

- Кончайте! - велел он.

Те поднялись, машинально вытерли руки о штанины.

- Откуда приехали?

Молчание.

- Оглохли?!

- Из Риги, - ответил рябой.

- Зачем?

Снова молчание.

- Я спрашиваю: зачем? - он шевельнул пистолетом.

- За машиной, - снова ответил рябой.

- Врешь, сволочь! Так далеко за этим ехать не нужно!

- Послали. Одного напугать.

- Кого?

- Тебе что за разница, - огрызнулся высокий блондин. - Ты получил с нас свое.

- Получу, - кивнул старик. - Так кого?

- Не знаем, нам адреса еще не дали, - соврал рябой.

Брустин почувствовал, что рябой характером послабее, разговорчивостью хочет что-то выторговать или выиграть время.

- Кто такой Артур? - вспомнил Брустин имя из подслушанного разговора там, еще в Матвеевской.

- Не знаем, он по телефону звонит и отдает команду.

- И платит?

- Ага.

- Сколько?

- По-разному.

- У кого получаете деньги?

- Нам кладут в тайничок.

- В каких городах бывали?

- В Ростове, в Таллине, в Рязани.

- Откуда же ваш Артур, сидя в Риге, знает всех, кого надо... - старик запнулся.

- Видать, из Москвы получает команду от хозяина.

- Кто этот "хозяин"?

- Не знаем и лучше не знать.

А блондин все молчал, не расслаблял сведенные злостью брови.

- И много заказов уже выполнили? - спросил старик.

- Тебе какое дело?! - взорвался блондин.

Старик не прореагировал, только спросил рябого:

- Чем вы убили моего сына? За что?

- Монтировкой, - после паузы хрипло сказал рябой. - Много знал.

- Кто? Ты или он? - кивнул на блондина.

Рябой слегка повернул голову к блондину.

- Значит ты? - Брустин тяжело уставился ему в лоб, как бы пронзая его, словно желая увидеть, что происходит в мозгу у этого ублюдка, как устроен этот мозг и почему именно так.

- Монтировкой? - трудно вздохнув, старик на какую-то долю секунды смежил от ужаса веки и в то же мгновение не столько увидел, сколько почуял, как напряглось, спружинилось сильное тело высокого, словно для прыжка, для нырка. Сжатое ненавистью, страхом, надеждой это натренированное, обвитое мышцами тело, вырвавшись из пращи злобы, уже готово было пролететь разделявшие их метры. И Брустин уперев кулак в колено, мягко потянул спусковой крючок. Негромкое эхо выстрела застряло где-то в урочище. Пуля вошла в переносье и отшвырнула килограммов восемьдесят мяса и костей в кусты. И тут, хитривший своей разговорчивостью, рябой метнулся вбок, к кустам, за которыми стояла спасительная темень густого леса. Прихрамывая, рябой успел одолеть метров пять, на долю секунды оглянулся на старика расширившимися от ужаса глазами, в них промелькнул белый лунный свет, и тотчас из старческого кулака сверкнул огонь, и лунный свет в глазах рябого погас, а Брустину показалось, что это луна зашла за тучу. Рябой лежал на боку, пуля разнесла ему гортань, из которой булькало...

Тяжело поднявшись, Брустин на вялых дрожащих ногах поплелся к машине, отпер багажник. Там лежала небольшая штыковая лопата со следами свежей, плохо соскребанной земли, две канистры, тряпки, две рубчатых струбцины, банка импортного моторного масла и еще какая-то шоферская мелочь. Под куском поролона в дальнем углу он увидел сверток, развернул, во фланель были закутаны два пистолета - "ПМ" и "Баретта". Он снова их завернул, положил на место, захлопнул багажник и сел за руль. Не зажигая фар, вывел машину с просеки на шоссе и поехал к городу. Было без восемнадцати два. Ночное шоссе почти пустое. Недалеко от виадука-развязки, где был пост ГАИ, он свернул, сделал петлю километра в три и снова выехал на шоссе. Он не испытывал ни раскаяния, ни сожаления, ни чувства удовлетворенной мести. Он думал о сыне, о страшном месте, где Миша остался лежать, он плакал, беззвучно, ощущая лишь на щеках слезы...

44
{"b":"56079","o":1}