ЛитМир - Электронная Библиотека

Серый схватил протянутую ему руку и прижал ее, грустно и хмуро глядя в глаза Коричневому, к своей груди.

- Правда, правда, я попал в самую точку?.. Говорите - кто? - сколько? где?

Так продолжил Коричневый, но Серый, все еще задерживая руку Коричневого, сказал:

- Нет, сударь, положение мое таково, что мне вообще не приходится рассчитывать на настоящую состоятельность, однако гнетут меня, клянусь честью, отнюдь не долги! Денежные затруднения не являются и не могут быть причиной моего горя. Но ваше предложение необыкновенно удивило меня и в то же время до глубины души тронуло. Такое участие в судьбе незнакомого человека свидетельствует об убеждениях, которые все больше идут на убыль в сузившейся и очерствевшей душе наших братьев.

- Оставьте это, - нетерпеливо прервал Серого Коричневый, - оставьте это, любезнейший, и лучше скажите сразу, в чем корень зла, в чем надобно помочь... Может быть, вас вероломно покинула жена или возлюбленная? Может быть, вашу честь задели какие-нибудь пасквилянты? Ах, может быть, вы сочинитель, и вас поносит рецензентская братия?

- Нет, нет! - возразил Серый.

- Но я хотел бы все же узнать... - неуверенно отозвался Коричневый, но тут Серый схватил обе его руки и после короткого молчания сказал очень серьезно и очень торжественно:

- Так узнайте же злосчастный источник бесконечных, невыразимых мук, отравляющей жизнь тоски и досады при изнурительном, превосходящем человеческие силы труде: я - директор здешнего театра.

Коричневый посмотрел в глаза Серому с иронической улыбкой, словно ожидал более ясного комментария.

- Ах, сударь, - продолжал Серый, - ах, сударь, мои беды неведомы вам, вы не способны понять мое горе. Не тот же ли злой демон директора театра злорадно ослепляет любого непосвященного, лишая его способности заглянуть в жизнь мученика, в печальные тайны театрального мира? Только свой брат директор поймет его - и высмеет, как то, увы, свойственно человеческой природе. Но вы, сударь, которому такое горе неведомо, вы смеяться не вправе. Над шрамом шутит тот, кто не был ранен.[9]

- Вы, право же, - прервал Коричневый Серого, - вы, право же, весьма несправедливы ко мне; ибо я очень далек от того, чтобы смеяться и не понимать, что само положение, в каком вы, как директор театра, находитесь, может вызвать то отчаяние, которое вы так живо выразили. Знайте же, что я во всем глубоко сочувствую вам, поскольку много лет был директором разъездной труппы и в некотором роде все еще продолжаю им быть. Если я не смог подавить легкой усмешки, невольно мелькнувшей на моем лице, то лишь потому, что не могу без нее взирать на пеструю, причудливую, полную всяких гротескных фигур картину моей прошлой театральной жизни, вставшую вдруг у меня перед глазами, когда вы сказали: "Я директор здешнего театра"... Поверьте в мое душевное участие и излейте свои печали, это, по крайней мере, облегчит вашу душу, и таким образом я все же смогу помочь вам.

С выражением искреннего добродушия Коричневый схватил руку Серого, но тот недовольно отдернул ее и сказал с мрачной гримасой:

- Что, сударь?.. Вы - директор разъездной труппы?.. Вы хотите играть здесь?.. Вы не знаете, что я обладаю исключительной привилегией?.. Вы хотите прийти со мной к соглашению?.. Отсюда любезность, участие!.. Ах, теперь мне понятно! Вы уже знали меня, когда я вошел. Позвольте же заявить вам, что этот способ втираться в доверие мне очень не нравится и что вам никак не удастся поставить здесь хоть одну кулису вопреки моей воле. Вдобавок ваша труппа рисковала бы быть освистанной самым скандальным образом, поскольку мой театр, имеющий замечательных артистов, можно, пожалуй, считать первым во всей Германии. Советую вам немедленно уехать. Прощайте, сударь!

Серый схватил шляпу и заторопился уйти, но Коричневый удивленно всплеснул руками и воскликнул:

- Возможно ль? Возможно ль?.. Нет, нет, дражайший мой друг и коллега... Да, да, мой коллега, - повторил Коричневый, когда Серый смерил его с головы до ног гордым, почти презрительным взглядом, - я не отпущу вас в таком гневе и негодовании. Останьтесь, сядьте. (Он мягко прижал Серого к креслу, подсел к нему и наполнил бокалы.) Знайте, что у меня и в мыслях нет соперничать с вами или причинять вам какой бы то ни было ущерб. Я человек со средствами, можно даже сказать, богатый. (Лицо Серого прояснилось, и он с легким поклоном осушил стоявший перед ним бокал.) Зачем же мне делать такую глупость - пускаться здесь в предприятие, сулящее мне лишь убытки и неприятности. Я, повторяю, человек состоятельный, но, что, на мой взгляд, еще важнее, человек слова, и даю вам слово, что наши дела никогда не столкнутся к неудовольствию одного из нас. Чокнемся, дорогой коллега, и отбросьте недоверие. Жалуйтесь, жалуйтесь вовсю. Жалуйтесь на публику, на вкусы, на писателей и композиторов, а также на замечательных артистов первого театра Германии, которые, возможно, тоже доставляют вам кое-какие хлопоты и огорчения.

- Ах, сударь, - отвечал Серый с глубоким вздохом, - с публикой, с этим тысячеголовым, своенравным, похожим на хамелеона чудовищем, еще можно было бы справиться!.. Если и не валить ее, как то советует один поэт[10], на спину, чтобы сероватое чудовище превратилось в простую лягушку, то можно испечь какие-то прянички, чтобы вовремя заткнуть ими готовую залаять пасть!.. Вкус! Это лишь сказочная идея... призрак, о котором все говорят и которого никто не видел. Когда кричат, как в "Коте в сапогах"[11]: "Нам нужен хороший вкус... хороший вкус", - то в этом выражается больное чувство пресыщенного, которому хочется какого-то неведомого идеального кушанья, способного покончить с унылой пустотой в желудке. Писатели и композиторы мало что значат теперь в театре, на них смотрят обычно только как на подсобное средство, потому что они дают лишь повод для истинного спектакля, который состоит в блестящих декорациях и роскошных костюмах.

Серый еще раз глубоко вздохнул, после чего разговор пошел так:

Коричневый. Ха-ха, мне понятны ваши вздохи! Hinc illae lacrymae[64]... Да! Какой директор может похвастаться тем, что избежал непрестанных и метких ударов со стороны своих героев и героинь!.. Однако облегчите свою душу, уважаемый! Жалуйтесь, жалуйтесь!

Серый. С чего начать!.. Чем кончить!

Коричневый. Начать? С богом начните с того, вероятно, весьма огорчительного для вас случая, что произошел только что. Вы получили какое-то письмо, содержание которого привело вас чуть ли не в отчаяние.

Серый. Я отошел и могу вполне спокойно сказать вам, что рискую стать жертвой надругательства со стороны публики и долгое время смотреть, как приходит кассир с безутешным лицом и пустой шкатулкой под мышкой... Вы знаете гениального, великолепного Ампедо[12], божественного капельмейстера, одинаково великого в нежном и в героическом, в трагическом и бурлескном, в сильном и... слабом!.. Этот великий муж захотел однажды соединить всю сладость и мощь вокальной музыки в одном прекрасном произведении. Ни один текст его не удовлетворял, но наконец, наконец он нашел себе либреттиста, и так возникла всем операм опера - "Гусман, лев".[13]

Коричневый. Ах!.. Ах!.. "Гусман, лев"! Рыцарская опера!.. Герой, который за свою силу и храбрость получил прозвище "лев".

Серый. Ошибаетесь, ошибаетесь, любезнейший! Гусман - это настоящий, деликатный, благовоспитанный лев, приятного ума, отличных манер и предельной верности. Его может достойно и убедительно играть только хорошо обученный дог, на которого надет подобающий львиный парик.

Коричневый. Боже!.. Опять собака!.. Опять собака![14]

вернуться

9

Над шрамом шутит тот, кто не был ранен. - Шекспир, "Ромео и Джульетта" (II, 2; перевод Т.Щепкиной-Куперник).

вернуться

10

...как то советует один поэт... - Имеется в виду роман Фридриха Шлегеля "Люцинда" (1799).

вернуться

11

"Кот в сапогах" (1797) - сказочная комедия Людвига Тика.

вернуться

64

Вот откуда эти слезы; т.е.: вот в чем причина (лат.).

вернуться

12

Ампедо - имя, заимствованное из драмы Л.Тика "Фортунат" (1816).

вернуться

13

Гусман - имя одного из старинных родов Кастилии; Фернан Перес де Гусман - придворный поэт кастильского короля Хуана II.

вернуться

14

Боже!.. Опять собака!.. - Намек на берлинский музыкальный спектакль 1816 г. "Пес Обри де Мон-Дидье, или Пес Бонди", перевод с французского. Пьеса была поставлена в Веймаре в 1817 г. с дрессированным пуделем в главной роли по настоянию герцога и против желания Гете.

2
{"b":"56104","o":1}