ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Передо мной была хорошо выполненная копия портрета известного художника начала девятнадцатого века.

Он изобразил Суворова в мундире, при орденах, с маршальским жезлом в правой руке. На втором плане, в глубине, были видны, словно в тумане, русские войска.

Хозяин избы, старый колхозник, такой высокий и широкоплечий, что изба казалась ему тесной, рассказал:

- Я старый солдат, еще в четырнадцатом с германцем воевал. И отец мой солдат - против турок ходил, и дед солдатом был - тоже с турком воевал. А отец моего деда считался самым главным солдатом в нашей семье. Он у Суворова под началом состоял и в Кончанское с ним пришел. С тех пор мы и живем в здешних местах.

В избу вошла тетя Дуся. Это она вчера по дороге в Каменку говорила со мной о Клавдии.

- О, да мы уже встречались! Вот и снова повидались! - воскликнул я.

Тетя Дуся приветливо кивнула головой.

- Нежданно-негаданно! - рассмеялась она. - Что же, рады гостям!

- Ну, хозяйка, собирай на стол! - распоряжался старик, открывая дверцу шкафа с посудой.

На полотенце, украшавшем раму с портретом полководца, висела старинная медаль.

- За штурм Измаила! - сказал горделиво хозяин. - Дед говорил, что сам Суворов пожаловал эту медаль его отцу.

Любуясь портретом, я то отходил назад, то приближался вплотную и всматривался в знакомые черты лица полководца.

- От отца достался, - кивнул старик на портрет.

- Этому портрету место в хорошем музее, - сорвалось с моих губ. - Что за прелесть! Какая замечательная работа!

- Да он и у нас, как в музее. Моя старуха о нем заботится, все полотенцами украшает.

- А в музее на него будут смотреть тысячи людей.

- Это про какой музей вы говорите?

- Про Суворовский.

- В Ленинграде?

- Да, в Ленинграде. Туда приезжают люди со всех концов Советского Союза и из других стран.

Старик погладил бороду, подумал минутку, потом решительно подошел к стене, подставил стул, встал на него и, сняв с тяжелой рамы расшитые петухами полотенца, подал мне портрет:

- Возьмите! Ваша правда. В музее он будет на месте.

Поступок старика смутил меня:

- А как же вы? Что скажет жена?

- Что скажу! - поднялась с лавки тетя Дуся. - А скажу вот что: думки у нас с мужем одни, берите портрет.

Слова об оплате обидели стариков.

Вместе с портретом Суворова старик вручил мне книжку на французском языке, изданную в восемнадцатом веке.

Спустя полчаса подарки были снесены в сельсовет и упакованы для отправки в музей.

В сельсовете сидела русоголовая школьница - моя вчерашняя знакомая, Клавдия.

- Ищу вас по всей Каменке, - вскочила она с лавки, увидев меня. Директор просит вас прийти в школу. Ведь вы обещали.

- Скажи директору, что я сейчас приду.

- Так вы приходите, ребята ждут!

С этими словами Клавдия помчалась по улице.

У школы меня ждал директор. Мы условились с ним, как лучше провести с учениками беседу о поисках суворовских реликвий.

Окончились уроки. Ребята внимательно слушали меня, потом задавали вопросы, а под конец захотели узнать, как и когда я начал собирать вещи для музеев.

И мне пришлось рассказать историю о том, как один самый обыкновенный паренек стал почитателем великого русского полководца.

Свое детство парень - звали его Владимиром - провел в Закавказье, в небольшом городке, у самой границы с Турцией.

Неподалеку от дома, где он жил, в кривой, узкой уличке стояла мастерская. В ней не старый еще годами, но изможденный непосильной работой дагестанец делал новые и чинил старые шашки, кинжалы и ятаганы. "Мастер холодных оружий", - говорил дагестанец о себе.

Хозяин мастерской работал не один. Вместе с ним у горна копошились его трое сыновей: Вано четырнадцати лет, Джурба десяти и Ибрагим восьми лет.

Работали от зари до зари. Никто из ребят не учился: на это не было ни времени, ни средств. Отец ходил постоянно в рваной, засаленной, прожженной черкеске, но никогда не унывал. Он то прожигал клинки на горячем огне, то отковывал их или шлифовал, то наносил узоры и всегда напевал. Временами казалось, что оружейник наносил эту нескончаемую, прихотливую, щемящую сердце песню в форме узора на клинок шашки.

- Откуда эта песня? - спросил как-то Владимир дагестанца.

- Кубачи! - коротко ответил тот гортанным голосом. - О, кубачи! обнажил он, улыбаясь, испорченные кислотой зубы. А глаза его светились доброй детской улыбкой.

Владимир не совсем ясно представлял, что значило это слово "кубачи", но оно уносило его в затерявшиеся в облаках горные кручи. Он видел себя в отдаленном дагестанском ауле. Видимо, там жили отважные люди - "кубачи", лучшие дагестанские оружейники. Предположения были верными.

Тяжело приходилось детям хозяина мастерской. И тяжелее всех - его старшему сыну Вано, выполнявшему тяжелую работу. Он был сверстником Владимира и дружил с ним, а тот часто заходил в оружейную мастерскую мрачную, закопченную клетушку, наполненную запахом гари и кислот, разъедавших глаза.

Владимир любил наблюдать, как Вано ловко орудовал инструментами, как умело выделывал из белого металла или серебра замысловатые украшения для кинжалов и шашек и гравировал старинные надписи.

Работа кипела у него в руках - и какая работа! - тончайшая, как говорят, ажурная, требовавшая огромного терпения.

Наблюдая за тем, как Вано и его отец делали оружие, Владимир полюбил их искусство и проникся уважением к этим бедным людям.

Когда в 1914 году, в первую мировую войну, ему пришлось уйти на фронт, он не пропускал ни одной кавказской шашки или кинжала, чтобы не полюбоваться тонкой работой оружейников и не вспомнить старого "кубачи" и его сыновей.

Продвигаясь с полком по Малой Азии, Владимир собирал, где только мог, старое брошенное оружие. Его любознательность удовлетворялась полностью. Турецкие солдаты, особенно кавалерия из курдов, были вооружены подчас такими ружьями, пистолетами, кинжалами и саблями, что не во всяком музее отыщешь.

Найдя какой-нибудь кремневый пистолет столетней давности или изогнутый серпом кинжал, молодой собиратель возил их притороченными к седлу, пока не получал возможности отправить в музей Тифлиса или Екатеринодара.

Сколько раз попадало ему от командира за то, что в походе у него всегда находились две - три лишние шашки да столько же кинжалов!

- Опять у тебя целый арсенал. Ты бы еще пушку туда пристроил, ворчал командир.

- Да ведь это настоящая даргинская, - оправдывался Владимир. - Она не уступает дамасским клинкам.

- Горе ты мое! - обрывал его командир. - Ты воевать сюда пришел или музеи старым оружием снабжать?

И, скрывая в густых, черных усах усмешку, приказывал:

- Сдавай на ближней станции эти музейные экспонаты, и больше чтоб я никогда не видел у тебя ничего лишнего. Понял?

- Слушаю! - покорно отвечал Владимир. Но проходило время, и все оставалось по-прежнему.

Двор дома, в котором жил в детстве Владимир, соприкасался с воинскими казармами. Здесь квартировали казачьи части.

Все ребята с его улицы от десяти до пятнадцати-шестнадцатилетнего возраста целыми днями сновали подле казарм. Особенно их привлекали конюшни.

На какие только хитрости не пускались ребятишки, чтобы проникнуть в конюшни, поближе к лошадям!

Казаки делали вид, что совершают преступление, допуская их к казармам, но в душе были довольны этим. Они поручали ребятам уход за лошадьми и уборку конюшен, а сами гуляли.

Играючи, ребята выполняли большую работу. Владимир не отставал от других. В награду казаки разрешали своим молодым помощникам водить лошадей на водопой и купать их.

С гиком, криком и свистом неслись ребята на неоседланных конях по улицам к серебрившейся за околицей реке, когда наступал час водопоя и купанья.

Уход за лошадьми, работа в казармах, полковые учения, которые они не раз наблюдали и которым старательно подражали, когда мчались наперегонки к реке, не прошли бесследно. Владимир и шесть его сверстников научились отлично управляться с конем, рубить шашкой лозу и хватать на скаку с земли платки не хуже заправских казаков.

32
{"b":"56152","o":1}