ЛитМир - Электронная Библиотека

Он подумал:

"Если лягушка живая, необходимо посмотреть, что с нею, и по возможности помочь ей. Ведь лягушиный народ покинул озеро и тем отвел угрозу, нависшую над Независимыми Раками. Надо спасти ее: за добро все же следует платить добром, даже если это сопряжено с некоторыми неудобствами. А если она мертвая, надо ее съесть, ведь в этом предназначение нашего Независимого племени".

С этими мыслями Крукс нырнул в черную "воду и сразу запутался в сетке. "Попался, - подумал он. - И все-таки я правильно поступил".

… Люстикову стало холодно. Он забрался в машину и прикрылся пледом. Проснулся он от яркого света, который врывался сквозь стекла машины. Вскочил, рывком распахнул дверцу и увидел: вокруг костра пусто, пламя охватило навес для косцов и лижет рожь.

Не совсем очнувшись, он подбежал к костру, с силой вывернул остов навеса, отводя огонь от поля. Пока отсвет пламени пробегал по обожженной земле, он успел заметить голубую нейлоновую сумку, шевелящуюся, как живая, и оттащил ее. Сел на траву и снова взглянул на прозрачную сумку. Там, на самом дне, лежали пойманные раки - четыре или пять маленьких и один огромный, величиной с десертную тарелку.

Это и был Питер Крукс.

Люстиков вытащил огромного рака из сумки. Крукс посмотрел на человека взглядом, в котором светилось столько непонятного, что Люстиков побежал к машине и, зафиксировав рака в специальных зажимах, включил АДП.

Вспыхнули мозговые извилины, и из громкоговорителя полился глухой, несколько монотонный голос, рассказывающий о событиях последней ночи, об истории озера Якобсярве, о жизни Независимых Раков и Свободных Лягушек, делящийся соображениями о добре и зле.

Шуршала бумажная лента, записывая фонограмму.

Когда опыт закончился, уже светало. Девушки и юноши вылезли из стогов сена, "взошли", как сказал бы Крукс. Транзистор, дремлющий в траве, тоже очнулся и запищал твистовую мелодию. Одна пара - красивая, стройная девушка с темными прямыми волосами до плеч, похожая на индианку, и человек много старше, в очках - танцевали быстрей и быстрей, а остальные, взявшись за руки, вели вокруг медленный хоровод, скорее под шум ветра, чем под музыку транзистора.

Люстиков положил было Крукса на сиденье машины, чтобы отвезти в институт, но вспомнил только что услышанное мудрое изречение - "за добро все же следует платить добром", - отнес рака к берегу и, преодолевая глубокое сожаление, выпустил в воду…

Крукс медленно, с достоинством скрылся между затянутых тиной камней.

Минуту Люстиков смотрел ему вслед, вывел машину на шоссе и, круто развернувшись, поехал домой.

10.

Я мечтал - слово это слишком большое, но тут не обойдешься другим-подарить людям хоть тень бессмертия, помочь им сохранить то, что с таким трудом накапливает мозг и что бесследно исчезает.

Из письма Г. С. Люстикова О. В. Чебукиной (Публикуется с согласия адресата)

Люстиков приехал в девять часов утра; он гнал машину всю ночь, и как был - небритый, запыленный - ворвался в кабинет директора Ветеринарного института Исидора Варфоломеевича Плюшина.

– А где же этот - подопытный? - спросил Плюшин, выслушав сбивчивое сообщение своего сотрудника. Слово "рак" директор счел неуместным; животное, если верить полученной информации, занимало не совсем рядовое положение.

– Выпустил, - повинился Люстиков. - Мне казалоо что после всего сделанного им… было бы несправедливо.

– Какая же осталась документация? - суховато осведомился Плюшин.

– Фонограммы! Пойдемте, послушаем!

Директор не без некоторого колебания поднялся и глубокого кресла и зашагал вслед за Люстиковым, который на ходу даже подпрыгивал от нетерпения.

Когда на пустом дворе зазвучал мерный, нескольк монотонный голос Крукса, директор нахмурился и на клонил голову.

– Есть и незрелые суждения, - вдумчиво сказал он выслушав все до конца, и покачал головой в знак сомнения или даже укоризны.

– Но это же рак! - воскликнул Люстиков.

– Лицо, выступающее в порядке обсуждения или мы спящее в порядке обсуждения, полностью отвечает з, свои высказывания или мысли. - Директор мягко улыбнулся и двинулся к подъезду института.

Не отставая от Плюшина, Люстиков что-то невнятно бормотал о бессмертии "в первом пока приближении" которое может быть достигнуто, когда все знания и мысли деятеля науки удастся записать на серию фонограмм и ввести в говорящее саморегулирующееся устройство смонтированное в специальном шкафу.

– Ближе к жизни, Григорий Соломонович, - веско перебил Плюшин, опускаясь в кресло. - Какое применение может найти данный, как вы выражаетесь, "шкаф";учитесь мыслить практически!

– Мне казалось… то есть, я надеюсь, - начал Люстиков и уже более связно продолжал: - Я думаю… шкаф сможет читать лекции в случае болезни или кончины ученого, мысли которого в нем зафиксированы. И в некоторой мере руководить учениками… И…

Директор задумался.

– Набросайте докладную, - разрешил он после долгой паузы. - Коротко, деловито, с экономическими расчетами. И, по возможности, попрошу без этаких слов - "бессмертие" и прочее.

Докладную Люстиков передал секретарю директора в тот же день, а сам с головой погрузился во всевозможные конструкторские тонкости. Надо было сделать так, чтобы шкаф мог не только повторять в раз и навсегда определенном порядке то, что было снято мыслеснимателем с извилин ученого, а свободно оперировать аккумулированной информацией. Система должна была быть саморегулирующейся, способной отбрасывать устарелые сведения и, при помощи читающих оптических устройств, заменять их данными, почерпнутыми в новейшей литературе.

Все это было, как выражаются шахматисты, "делом техники", но техники самой головоломной.

Решив очередную деталь и начертив узел конструкции, Люстиков поднимался из-за стола и, встав перед Оленькой в позе чеховского Гаева, с пафосом начинал: "Дорогой, многоуважаемый шкаф!.." - но не выдерживал и принимался вместе с Оленькой отплясывать известный только им двоим "кибернетический танец".

К сентябрю был готов АДП - 2, и из мастерских прибыли первые шкафы с самозаписывающими устройствами.

Они несколько напоминали холодильники "ЗИЛ", только были раза в два выше и поставлены на подвижное шасси с колесиками.

Докладная между тем поднималась по ступеням ветеринарного ведомства. 3 декабря она вернулась с лаконичной резолюцией: "Разрешить в порядке строгой добровольности".

Все же дело развивалось медленно. К февралю были перезаписаны только пятеро ученых. В конце месяца вступил в дело шестой шкаф. Профессор зоологии Мышеедов через три дня после перезаписи тяжело заболел, и шкаф No 6 был первым, на котором идея прошла проверку практикой. Шкаф доставили в институт, на колесиках подкатили к кафедре и включили его.

Всех поразил даже не самый факт чтения лекции шкафом, а то, что говорил этот последний Мышеедовским голосом, и, начал лекцию совершенно по-мышеедовски:

"В прошлый раз мы остановились на отряде кольчатых червей типа Vermus. В нынешней лекции надлежит" и т. д.

Сходство было настолько полное, что казалось, будто Мышеедов был всегда шкафом, а шкаф всегда был Мышеедовым.

После лекции шкаф по собственной инициативе выразил желание просмотреть журналы и был доставлен в профессорский зал читальни, где проштудировал свежие номера "Nature" и последний том "Handbuch fuer Zoologie".

О дебюте Мышеедова-шкафа появилась короткая, но как характерно для этого журнала, деловитая и выдержанная в благожелательных тонах заметка в текущем номере "Науки и жизни".

Некоторые консервативно настроенные деятели высказали сомнение, что поскольку шкафы не имеют степеней, то не приведет ли чтение ими лекций к снижению авторитета научных степеней?

48
{"b":"569058","o":1}