ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

— Ого, — удивился Глушецкий. — От такого обеда грех отказываться. Не правда ли, товарищ корреспондент?

— Безусловно, — подтвердил Уральцев.

К обеду пришел Семененко. У него был удрученный вид, лицо осунувшееся. Глушецкий знал причину этого.

В боях за высотку Семененко потерял половину взвода. Особенно он был огорчен смертью Тани. «Такая гарная сестренка была, — сокрушался он. — С Таней мы условились сходить на ту скалу под Херсонесом, где промаялись столько дней в июне сорок второго. Трохи не дождалась…» Вчера разведчики хоронили своих погибших товарищей на вершине около того места, где Гриднев водрузил флаг. Могилу усыпали полевыми цветами. Семененко упал на могилу и долго лежал, не поднимая головы, а когда поднял, то все увидели слезы на его лице. Глушецкий видел слезы у этого мужественного и грубоватого моряка первый раз, когда тот получил письмо после освобождения родного села, и второй раз — вчера.

После обеда Уральцев напомнил Глушецкому:

— Ты обещал поводить меня по Севастополю. Я буду видеть город, каков он сейчас, а ты должен рассказать, где что было.

— Завтра, в конце дня, — сказал Глушецкий. — Командир бригады поедет в город, обещал взять и меня.

— Попрошусь и я. Надеюсь, не откажет.

— Думаю, что нет.

В штаб Глушецкий и Уральцев пошли вместе. Прощаясь с Крошкой, Уральцев сказал ему в утешение:

— Не горюй, Анатолий. Благодари судьбу за то, что только кожу с носа содрало. Было бы хуже, если бы оторвало нос.

Крошка сердито отмахнулся:

— Этого еще не хватало.

Вечером Глушецкий пошел на КП командира бригады.

Не прошло и часа после того, как стемнело, а ему уже звонил Ромашов.

— Твоим ребятам повезло. Немец сам пришел к ним, — радостно сообщил он. — Ведут его к тебе. Моих разведчиков можно отозвать?

— Пусть действуют.

Вскоре на КП показались разведчики с пленным.

Кондратюк, весело поблескивая глазами, подбежал к Глушецкому, доложил как положено и рассказал вот что:

— Начали мы ползти. Смотрим, навстречу кто-то. Мы затаились. И вдруг слышим: «Товарищи, не стреляйте. Я сдаюсь в плен». Подполз и говорит: «Срочно ведите меня к командиру». Вот привели.

Глушецкий подошел к пленному, всмотрелся и вдруг обнял его с восклицанием:

— Кого я вижу! Дорогой Карл!

Это был Карл Вольфсон — тот самый немецкий офицер, которого разведчики Глушецкого в сорок втором году поймали около Феодосии и которого несколько месяцев назад переправлял он в Крым с заданием.

Вольфсон нетерпеливо сказал:

— Скорее, скорее к командиру.

Глушецкий по телефону доложил Громову, и тот выслал за пленным легковую машину. Вскоре Вольфсон и Глушецкий были в комнате у полковника. Глушецкий рассказал ему, что это за офицер, и Громов с любопытством рассматривал его, пока тот говорил.

— Гитлеровскому командованию, — торопливо рассказывал Вольфсон, — известно, когда вы начнете наступление — завтра после двенадцати дня. Это устраивает генерала Бемэ. Дело в том, что он получил приказ об эвакуации. Саперы должны удерживать вал до четырех утра, а потом пустят в действие метательные аппараты и отойдут в бухты для погрузки на суда. Суда придут из Румынии, погрузка войск начнется в два часа ночи. Для командования на аэродроме подготовлено несколько десятков транспортных самолетов. К утру на мысе Херсонес не останется ни одного немца и румына. Вы понимаете, что это значит?

— Да, понимаю, — нахмурился Громов и затеребил бородку. — Сейчас свяжусь со штабом армии, доложу… Глушецкий, бери мою машину и вези этого офицера в штаб армии.

Было 20.00, когда Громов получил приказ о том, что начало атаки переносится на два часа ночи. Атаке будет предшествовать часовая артиллерийская обработка всего мыса.

Точно в час ночи загрохотали более двух тысяч орудий и минометов. Шквал огня прошел по всему мысу, не оставив ни одного клочка земли нетронутым. Взлетели на воздух проволочные заграждения, минные поля, метательные аппараты, огнеметы, машины, пушки. Гитлеровцы метались в поисках укрытий и не находили их, везде их настигал огонь. Самолеты, приготовленные к отлету, были повреждены. А в это время надводные и подводные силы Черноморского флота вышли на перехват вражеских кораблей. В эту ночь ни один корабль не прорвался к мысу Херсонес.

В два часа ночи вверх взвились ракеты — сигнал к атаке. Мощной лавиной, как грозный девятый вал, устремились солдаты и матросы вперед. Они смяли боевое прикрытие на земляном валу и с криками «Ура! Полундра! Бей недобитых!» рванули к бухтам. Туда же побежали и гитлеровцы, еще надеясь на что-то. Но обещанных транспортов там не оказалось. В панике многие гитлеровцы пытались отплыть от берега на бочках, плотах, связанных банках из-под бензина, на досках. Но их настигали меткие пули советских солдат и матросов.

На рассвете сопротивление противника было окончательно сломлено. С мыса потянулись колонны пленных немцев и румын. На аэродроме был взят в плен командующий 17-й немецкой армией генерал Бемэ.

В 9 часов 45 минут на мысе Херсонес прозвучал последний выстрел.

Бои в Крыму закончились. Двухсоттысячная гитлеровская армия перестала существовать.

Так завершилась еще одна классическая операция Советской Армии во время Великой Отечественной войны. Длилась она всего 35 дней — с 8 апреля по 12 мая.

Глушецкий, Семененко и Кондратюк стояли в обнимку на обрывистом берегу и смотрели, как из-под скал нескончаемым потоком поднимались вверх с поднятыми руками немецкие и румынские солдаты и офицеры.

А около берега плавали сотни трупов. Ленивые волны то подкатывали их к самой кромке берега, то оттаскивали дальше. Руки и ноги у мертвецов шевелились, казалось, что это не мертвецы, а усталые люди, которые никак не могут выбраться из воды.

— Я не могу смотреть на такое, — сказал Семененко, отворачиваясь. — Муторно на душе.

Глушецкий взволнованно сказал:

— Ну вот, друзья, мы вернулись. Около двух лет тому назад мы сидели под этими скалами, а теперь пришли сюда победителями.

Внизу теперь гитлеровцы. Но нам не надо забрасывать их гранатами, обрушивать на них скалы, как тогда делали они…

— Интересно, может быть, и сейчас кто сидит под скалами, не хочет сдаваться в плен? — задался вопросом Кондратюк.

— Мабуть, найдется, — ответил Семененко, но тут же добавил: — Не выдюжат, дух не тот.

— Я тоже так думаю, — усмехнулся Кондратюк. — Нет у них идейной закалочки. Кишка тонка…

— Нам треба спуститься вниз, — сказал Семененко и вопросительно посмотрел на Глушецкого. — Там закопаны списки, ордена, партийные и комсомольские билеты. Треба их вызволить.

— Спустимся, но только не сейчас, — отозвался Глушецкий. — До вечера берег очистят от пленных, а утром спустимся.

— Моя медаль там, — заметил Кондратюк.

С горечью в голосе Глушецкий сказал:

— Не все мы дошли сюда… Нет Гучкова, многих нет… Не дошла Таня…

Какая-то спазма перехватила горло, когда произнес имя Тани. «Что я скажу Виктору при встрече?» — подумал он. В какой-то степени Николай винил себя в ее смерти. Ведь мог уберечь девушку. Зачем было посылать больную, слабенькую в штурмовую группу?

Подошел Уральцев.

— Как самочувствие, победители? — весело спросил он и, не дожидаясь ответа, сказал: — Николай, тебя разыскивает полковник. В город поедем.

Наконец-то! У Николая радостно екнуло сердце. Скорее, скорее на Корабельную сторону, к родному дому, где, может быть, ждет его отец.

Он, конечно, не знал, что в его доме уже поселились жильцы, которым сказали, что тут жил предатель, удравший в Румынию.

Пройдет еще немало времени, прежде чем Николай узнает о судьбе своего отца, о людях, которые не склонили головы перед ненавистным врагом.

Майское солнце щедро поливало перепаханную снарядами израненную землю. Когда-то мыс Херсонес в майские дни зеленел и пестрел полевыми цветами. Не было сейчас ни травы, ни цветов, ни низкорослых дубков. Вместо них на опаленной земле валялись трупы, перевернутые и искореженные машины и орудия. Да брели колонны пленных, которых не радовало ни теплое майское солнце, ни голубая даль моря. Пленные брели с опущенными головами.

185
{"b":"569087","o":1}