ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

— А тихо как, — с каким-то удивлением произнес Уральцев, оглядываясь. — С непривычки даже как-то не по себе.

— Мир пришел на крымскую землю, — сказал Глушецкий.

— Да, мир, — подтвердил Уральцев. — Но война продолжается.

— Придет мир на всю планету.

— Доживем ли? — задумался Уральцев и тряхнул головой: — Доживем, Коля, доживем. После войны я в гости приеду к тебе.

Они в обнимку пошли на КП командира бригады.

На берегу остался Кондратюк. К нему подошел Логунов. У него не только голова перевязана, но и левая рука.

— Давай, Федя, попрощаемся, — сказал он. — Пойду в санчасть. Может, в госпиталь отправят. Мне не хочется покидать бригаду, да разве с медиками поспоришь. Но из госпиталя все равно в бригаду вернусь.

— Испятнали тебя, как кобеля после драки, — сочувственно произнес Кондратюк. — А мне везет — за войну ни одной царапины.

— Заговоренный, наверное.

— Может, и так. Я провожу тебя до санчасти.

Они вышли на дорогу. Навстречу шла колонна пленных немцев. Их было не менее сотни. Сопровождали их матросы — один спереди, один сзади и двое по бокам. Логунов и Кондратюк сошли с дороги, чтобы пропустить колонну. Немцы брели медленно, с опущенными головами. Почти у всех заросшие, серые лица.

— Отвоевались, — со злорадством сказал Логунов и даже сплюнул.

Лицо одного солдата, когда он посмотрел в сторону матроса, показалось Логунову удивительно знакомым. Кто бы это мог быть? И вдруг вспомнил. Это же обер-лейтенант, который допрашивал и пытал его в Новороссийске, когда попал в плен во время боя за детские ясли. Но почему он в солдатском обмундировании? «Замаскировался, гад!» — догадался Логунов. Он подбежал к одному матросу, сопровождавшему пленных, и торопливо стал объяснять:

— Браток, среди этих пленных один офицер, переодетый в солдата, он меня пытал, когда я попал в плен на Малой земле. Палач, истый палач. Я разведчик из бригады полковника Громова. Могу документы показать. Отдайте мне этого гада.

— Бери, — усмехнулся матрос. — Нам этого добра не жалко. Что будешь делать с ним?

— В бригаду приведу. Судить будем.

Логунов за рукав вытащил пленного из строя.

Гартман, это был он, непонимающе взглянул на матроса. И тут Логунов не сдержался. Ему живо вспомнилось, как бил его этот офицер с красивым лицом и высоким белым лбом, как накачивал его водой. Ухватив Гартмана за ворот, он закричал ему в лицо:

— Узнаешь, гад? Вспомни Новороссийск. Я тебя хорошо запомнил! Шкуру спасаешь, под солдата замаскировался. Не спасешься, гадина, ответишь за свои зверства!

Гартман побелел. Он вспомнил. Каким чудом этот матрос остался в живых? Ему донесли, что машина, на которой везли пленного матроса, сорвалась в пропасть и все, кто был в ней — шофер, солдаты и пленный, — погибли. Не с того ли света вернулся матрос, чтобы отомстить? Но это уж чересчур! Офицер абвера в чудеса не верит. Просто-напросто матрос каким-то образом уцелел и сумел вернуться в строй. И надо же было именно сейчас встретиться, когда Гартман считал себя уже в безопасности. Все-таки он уцелел в этой мясорубке. Правда, генерал Бемэ поступил с ним по-свински. Гартман рассчитывал вместе с генералом поехать на мыс Херсонес, где стоял генеральский самолет. Но генерал приказал ему оставаться в городе, а сам укатил на аэродром. Когда бой закипел на городских улицах, Гартман забежал в развалины одного дома, переоделся в солдатское обмундирование, которое носил в портфеле, дождался появления около дома советских матросов и вышел им навстречу с поднятыми руками. Матросы похлопали его по плечу, один сказал: «Поумнел, фриц». Обыскивать его не стали, он сам вывернул карманы, в них оказалась советская листовка, солдатская книжка, пачка сигарет и зажигалка. Он отдал матросам сигареты и зажигалку, со злостью произнес: «Гитлер швайн унд гад». Матросы добродушно посмеивались, и Гартман был уверен, что теперь он может быть спокойным за свою жизнь. Конечно, жизнь в лагере для военнопленных это не мед, горько сознавать, что карьере пришел конец, что после войны надо начинать сначала, но это все же лучше, чем лежать на мостовой с простреленной головой.

И вдруг эта встреча! Что будет делать с ним этот матрос? Убьет сразу или будет мучить?

Логунов отпустил ворот Гартмана, отступил на шаг и, умеряя свою ярость, процедил сквозь зубы:

— Я бы тебя сейчас шлепнул. Но воздержусь. Отведу куда следует. Советский суд будет судить тебя как фашистского преступника.

Этого еще не хватало. Гартман слышал об этих судах. Могут приговорить к повешению. В лучшем случае годам к пятнадцати тюремного заключения. Повезут в Сибирь, где сдохнешь от холода. А если и не сдохнешь, то вернешься на родину в старческом возрасте. Да, выбора нет, есть только одно — не уронить честь дворянина и офицера.

Стараясь быть спокойным, Гартман заговорил:

— Да, я узнал, моряк, тебя. Но я не встану перед тобой на колени.

С этими словами он выхватил из-за пояса брюк маленький пистолет. В последнюю секунду ему пришла мысль первый выстрел сделать в матроса — виновника его смерти, второй — в свой висок.

— Получай! — Гартман выстрелил в грудь Логунову.

Матрос покачнулся, шагнул к Гартману и протянул руки чтобы схватить его за горло.

— Ах ты, сука!

В этот миг раздался второй выстрел.

Гартман упал, а Логунов продолжал стоять, покачиваясь. Кондратюк поддержал его.

— Ты ранен. Ляг, я перевяжу.

Колонна пленных уже отошла от них шагов на тридцать. При выстрелах конвойные оглянулись, и тот, который разговаривал с Логуновым и отдал ему пленного, заподозрив неладное, подбежал к Логунову.

— Что случилось? — спросил он, увидев расползающееся красное пятно на груди Логунова и лежащего немца с пистолетом в сжатой руке.

— Плохо обыскивали, — зло сказал Кондратюк. — У них оружие…

Конвойный матрос крикнул другим конвойным, чтобы остановили колонну. Логунов опустился на колени, потом на бок и перевернулся на спину. Кондратюк разорвал на нем гимнастерку и тельняшку. Пуля вошла чуть выше правого соска.

— Не волнуйся, браток, — успокаивающе сказал Кондратюк, доставая из кармана индивидуальный пакет. — Сейчас заткну дырку, чтобы кровь не шла.

Окончив перевязку, он подошел к трупу Гартмана, поднял пистолет.

— Пистолет-то малокалиберный, — подбрасывая его на руке, усмехнулся он. — Пульки у него имеют малую пробивную силу. Если в упор в лоб или к сердцу приставить, то, конечно, можно ухлопать, а на расстоянии… Так что не очень переживай, браток, жить будешь, на такого, как ты, пулю надо посолиднее.

К ним подошел второй конвойный.

Логунов почувствовал слабость, в груди жгло, губы обсохли.

— Воды, — попросил он, — воды…

Конвойный обратился к матросам, но ни у кого из них не оказалось фляги с водой, все были пусты. Тогда старший обратился к пленным:

— Кто из вас говорит по-русски?

Один пленный поднял руку:

— Я говорю по-русски.

— Тогда громко объяви всем: у кого есть фляга с водой, пусть даст раненому. Заодно скажи, что, если у кого есть пистолет или нож, пусть бросит себе под ноги. Придем на место, будем обыскивать. Если найдем оружие — расстреляем.

Пленный перевел. Нашлось четыре фляги с водой, а одна с кофе. Старший конвойный взял все пять фляг, подошел к Логунову, приподнял его голову и влил в рот воду. Напившись, Логунов тихо, но внятно произнес:

— И на кой хрен мне сдался тот фашистский ублюдок…

— И действительно, — поддержал его конвойный.

Когда колонна двинулась дальше, замыкающий конвойный подобрал на дороге три пистолета и семь кинжалов.

— Надо же так! — возмущался Кондратюк. — Сейчас я сбегаю за подводой или машиной. Ты лежи, не вставай.

— И на кой хрен… — продолжал ругаться Логунов.

5

Утренний бриз зарябил воду и, убегая от восходящего солнца, скрылся в прибрежных горах. Море стало зеркально чистым, а по его отполированной синеве заскользили золотистые лучи.

186
{"b":"569087","o":1}
ЛитРес представляет: бестселлеры месяца
Ермак. Начало
Язык жизни. Ненасильственное общение
Защита от темных искусств. Путеводитель по миру паранормальных явлений
Взгляд внутрь болезни. Все секреты хронических и таинственных заболеваний и эффективные способы их полного исцеления
Семейно-родовой сценарий
США. Все тонкости
100 рассказов из истории медицины
Брат ответит
Десять негритят / And Then There Were None