ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Почему так несправедлива к ней судьба? Ей двадцать четыре года, а что хорошего видела она в жизни? Детские годы были омрачены смертью родителей. Жила у ворчливой тети, которая частенько поколачивала племянницу. После окончания седьмого класса тетя устроила ее на курсы чертежниц.

Светлыми в ее жизни были дни, когда она полюбила Николая. Но коротка была их совместная жизнь. Началась война… И вот…

Первые дни Галя не верила письму лейтенанта Крошки, в котором он описывал, как Николай, окруженный во время боя группой вражеских солдат, взорвал себя и врагов противотанковой гранатой.

Она ходила потрясенная, но где-то в глубине сердца, всему вопреки, теплилась вера, надежда: а может быть, все-таки жив? Но вчера пришло письмо от сержанта Гриднева, в котором сообщалось то же самое, что и в письме Крошки.

И теперь Галя поверила. Она молча сидела у детской кроватки целыми днями, смотрела на маленького Коленьку и беззвучно плакала.

Мария Васильевна в тот же день, как получила роковое известие, слегла в постель и лежала тихая, отрешенная от мирской суеты. Она ни к кому не обращалась и не отвечала ни на чьи вопросы. Когда она закрывала глаза, ей казалось, что перед ней стоит Николай, и она протягивала к нему руки и ласково шептала: «Коленька, сыночек мой». Чтобы видеть его всегда перед собой, Мария Васильевна часто лежала с закрытыми глазами.

Все эти дни в доме стояла тягостная тишина, нарушаемая лишь плачем ребенка да щебетанием птиц под окнами.

Под вечер пришел Тимофей Сергеевич. Сутулясь, он прошел в свою комнату. У него было свое горе. Его единственный сын-летчик погиб во время воздушного боя над Краснодаром. Но он не сказал об этом никому, а запрятал свое горе поглубже в сердце, и ни Галя, ни Мария Васильевна в эти дни, когда он утешал и подбадривал их, не догадывались ни о чем.

Сняв пиджак, Тимофей Сергеевич вошел в спальню, наклонился над детской кроваткой и кивнул Гале:

— Спит, постреленок.

Галя промолчала. Словно продолжая ранее начатый разговор, Тимофей Сергеевич проговорил:

— Не вешай нос, Галя. Что поделаешь?.. Война… многих людей она унесла. Ты еще молодая, зарубцуются раны в сердце…

«Эх, не те слова говорю, не те», — вдруг с досадой подумал он, доставая кисет с табаком и пряча его обратно.

По щекам Гали покатились слезы. Тимофей Сергеевич растерянно кашлянул и погладил ее по голове.

— Плачь, пожалуй, плачь, пусть горе слезой изойдет, — со вздохом произнес он. — Хуже, когда человек закаменеет… Эх, Галочка… Разве одного Николая война сгубила? Он погиб за правое дело. Ты должна это понимать. — И вдруг махнул рукой и ругнулся: — Э, леший меня забери! Ты извини меня, это я себя ругаю — до старости дожил, а утешать не научился. Слова какие-то не те на язык лезут.

Галя утерла платком слезу и с грустью проговорила:

— И не надо слов. Какие бы хорошие ни говорились, но его не вернешь. Вот сержант Гриднев пишет мне бодрые слова, а я читаю, и сердце еще больше разрывается от горя.

Она протянула ему смятое письмо. Тимофей Сергеевич достал из кармана очки и начал читать. Прочтя, он немного помолчал, потом спросил:

— Скажи, Галя, ты гордишься подвигом Николая?

— Да, конечно, — ответила она и дрогнувшим голосом, в котором звучало отчаяние, воскликнула: — Но не надо меня утешать!..

В кроватке завозился ребенок, и Галя склонилась над ним. Тимофей Сергеевич вышел из спальни. Пройдя к Марии Васильевне, он сел на стул около кровати и заговорил:

— Не спишь, Маша? Как самочувствие? Негоже все время лежать в постели, надо силенок набираться. Что я Савелию скажу, если не сохраню тебя? Он последние волосы на моей голове выдерет. Ты уж пожалей меня.

Мария Васильевна открыла глаза, посмотрела на него и надломленным голосом тихо сказала:

— Никак не приду в себя… Словно обухом ударили… Одна осталась, как перст… Вот старость-то какая наша… Кому я теперь нужна?

Тимофей Сергеевич несогласно покрутил головой.

— А Савелий? Чего забываешь о нем?

— И его, наверное, замучили фашисты. Он же сам знаешь какой.

Он развел руками в знак удивления:

— Рано хоронишь старика. Я был сегодня в партизанском штабе, и мне сообщили, что он жив и здоров, шлет привет.

Ее глаза потеплели, а где-то в их глубине появилось даже любопытство.

— Что же ты сразу не сказал? — укорила она его.

— Как это — сразу, — хитро прищурился Тимофей Сергеевич. — Сразу, только с предисловием.

— Что же он там делает?

— А это секрет, об этом не говорят.

У Марии Васильевны вырвался вздох:

— И как он там один?

— В партизанском штабе мне сказали, что если у тебя в чем будет нужда, обращайтесь к ним, помогут.

— Ничего мне не надо, — равнодушно произнесла она.

Однако известие о муже заметно взбодрило Марию Васильевну. Она даже приподнялась на локте, заговорила:

— Что за люди фашисты? Посмотреть бы на одного, — ее лицо исказилось, словно от боли. — Какие матери произвели их на свет? Господи, как земля терпит таких зверей!

Она сжала в кулак худую, сморщенную руку, около тонких бескровных губ резко обозначились складки.

— За святое дело погиб Коленька…

При этих словах ее седенькая голова вдруг затряслась, а глаза затуманились. Мария Васильевна откинулась на подушку и уже слабым голосом проговорила:

— Ох, чувствовало мое сердце беду… Сны нехорошие снились…

Тимофей Сергеевич вздохнул и глухо сказал:

— Такова война… Много жен и матерей плачут…

Он полез в карман за кисетом.

— С твоего разрешения закурю, — сказал он, скручивая цигарку.

— Кури, — безразличным тоном ответила она.

Из спальни торопливо вышла Галя с испуганным выражением на лице.

— Мама, — в ее голосе чувствовалась растерянность. — Ой, мама, что же теперь делать?

Но, глянув на Тимофея Сергеевича, она смущенно умолкла.

— Что случилось, доченька? — встревожилась Мария Васильевна.

Галя опять взглянула на Тимофея Сергеевича. Он понял, что в его присутствии она не решается заговорить. Встав, он сказал:

— Пойду-ка я к себе, надо подготовиться к лекции.

Когда он ушел в свою комнату, Галя с дрожью в голосе проговорила:

— Мама, у меня пропало молоко. Чем я буду кормить Коленьку? Он плачет.

Тревога молодой матери передалась Марин Васильевне. Она торопливо поднялась с кровати и стала одеваться.

— Надо сходить за молоком, — сказала она. — А ты беги к врачу. Молоко исчезло от переживания. Ох, господи, все напасти на нас…

Войдя в свою комнату, Тимофей Сергеевич сел за стол и обхватил руками седую разгоряченную голову.

«Война, война, — размышлял он, чувствуя, как сердце сжимают невидимые обручи. — Сколько горя ты приносишь. Утешаю Галю, а сам рыдать готов. Она молодая, у молодых быстрее раны зарубцовываются. Она еще сможет полюбить, найти утешение. А я? Кто вернет мне сына? В нем вся моя жизнь была. И вот нет его… Я сам старый вояка, понимаю, что за Родину, за счастье людей отдают жизнь наши сыновья. Умом понимаю, но сердцу-то не прикажешь, оно скорбит, скорбит…»

Плечи старика вздрагивали, и во всей фигуре было столько безысходного горя, что, если бы кто увидел его сейчас, решил бы: «Конченый человек, немного протянет».

Но через полчаса он поднялся, расправил плечи, надел фуражку и вышел из комнаты.

— Побежал в госпиталь, — объяснил он Марии Васильевне, хлопочущей на кухне. — Лекцию о международном положении читать буду.

3

Утро выдалось изумительное. Весеннее солнце, мягкое и нежаркое, заливало ярким блеском заштилевшее море, далекую золотистую черту горизонта. Маркотхский перевал на противоположном берегу Цемесской бухты. На синей морской глади не виднелось ни одной морщинки. С бирюзового неба исчезли все тучки, словно боялись нарушить покой задремавшего под теплыми лучами моря.

Воздух был свежий, напоенный неповторимым острым морским ароматом.

Невдалеке от берега резвились дельфины. Они кувыркались, прыгали над водой, гонялись друг за другом, как проказники мальчишки. А еще ближе к берегу грациозно выпрыгивала из воды кефаль, блестя серебристыми боками.

96
{"b":"569087","o":1}