ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Однако, прежде чем перейти к разговору о творчестве самого А.Громова, поговорим немного о некоторых моментах современной российской фантастики в целом. Последние несколько лет наша фантастическая литература представляет собой довольно любопытную картину.

В свое время известный советский фантаст Кир Булычев, отвечая на вопросы читателей журнала «Уральский следопыт», сказал: «Фантастика, по моему убеждению, более точно, чем реалистическая литература, отражает состояние общества». Меткое и справедливое замечание. Можно даже добавить, что фантастика отражает не только состояние общества (здесь ведь могут подразумеваться и внешние — социальные факторы), но и его настроение. В справедливости этой мысли легко убедиться, внимательно проследив эволюцию образов, тем и проблематики фантастических произведений различных периодов существования жанра. Смена направлений в фантастике отражает смену взглядов в обществе. Когда-то, в 80-х гг. XIX века, критик М.М.Антокольский, отвечая на нападки «сердитых критиков» на фантастическую повесть И.С.Тургенева «Песнь торжествующей любви», писал: «Большое спасибо Тургеневу: он первый показал, что нам теперь лучше всего забыться, спать, бредить в фантастическом сне». Собственно говоря, цитата эта приведена не случайно. Мы еще вспомним о ней.

Внимательно отследив историческую тропку российской фантастики, легко заметить одну закономерность: все в этом мире повторяется. Литература не исключение. В периоды социальных катаклизмов, кардинальных перемен в обществе едва ли не главенствующей линией литературы становилась утопия (чаще, правда, антиутопия). Поток произведений на тему «Идеальное государство» в XVIII веке, всплеск антиутопий, порожденных кровавым 1905 годом (вспомним несколько имен: «Скотский бунт» историка Н.Костомарова (кстати, повесть эта предвосхитила знаменитый «1984» Оруэлла), «Смерть планеты» В.Крыжановской-Рочестер, «Анархисты будущего» И.Морского, «Вечер в 2217 году» Н.Федорова и др.), неожиданно бурный взлет утопии после 1917 года и не меньший поток антиутопической литературы, когда одни вдохновлялись романтикой революционных преобразований и видели светлое будущее России и всего мира, другие понимали, к чему это может привести на самом деле, и пытались предупредить. Перестройка подарила народу гласность, а вместе с нею понимание простой истины, что революции не есть панацея от всех болезней, и поэтому на новые революционные преобразования конца 80-х — начала 90-х литература откликнулась очередной обоймой антиутопических произведений («Невозвращенец» А.Кабакова, «Москва, 2042 г.» В.Войновича, «Лаз» В.Маканина и др.).

Судьба России — тема беспокойная, даже болезненная. И всегда являлась главной в нашей литературе. Велико стремление нашего народа заглянуть в будущее, распознать там признаки «Царствия Божьего». Однако подобные загляды ни к чему, кроме как к пессимистической убежденности, что будущее России весьма сомнительно или, в лучшем случае, — очень невразумительно и, главное, непредсказуемо, не приводили. Рано или поздно человечество отказывается от утопий.

«Утопический роман потому не нужен, что снимает двойственность, отказываясь от настоящего в пользу будущего, он тем и опасен, что прямо вторгается в запретную зону, рисуя конкретный облик грядущего» (Л.Геллер. «Вселенная за пределами догмы». Лондон, 1980).

Но не все так просто, как кажется. Мы начинаем бояться «предугаданного» будущего (тем более что антиутописты в большинстве своем оказались на редкость — к сожалению — прозорливы).

Невразумительность, неясность, непредугадываемость социальных процессов, имевших когда-либо место в нашем государстве, рождали в писателе (в данном случае будем подразумевать фантастов) стремление иного порядка — стремление искать желаемое «Царствие Божие» (а у каждого оно свое) в мирах альтернативных, в мире таинственного, сакрального. Писатель стремится уйти от пугающей объективной реальности, реальных проблем реального мира. Русские романтики XIX века, пришедшие на смену «засоциаленным» просветителям XVIII века, разделили искусство и действительность «как совершенно различные сферы» (Т.А.Чернышева), резко противопоставив их. «Романтики любили описывать превращения, разрушающие вещи и обнажающие жизнь» (Н.Берковский). Романтики напрочь отвергли основной принцип эстетики Аристотеля — принцип подражания природе. «Раз действительность противоположна искусству, то следует ли ей подражать? Ее нужно пересоздать, улучшить и только в таком виде допустить в искусство!» (Т.А.Чернышева). Именно пересоздание действительности лежит в основе романтического искусства.

Этот же принцип лежит в основе творчества российских фантастов, пришедших в литературу в конце 80-х — начале 90-х годов нашего столетия: Н.Перумов, C.Лyкьяненко, Г.Л.Олди, С.Иванов и целый ряд «неосознанных» приверженцев романтического взгляда на жизнь — авторов фэнтези.

Абсолютно прав московский литератор А. Щербак-Жуков, определив новое поколение российских фантастов (поколение 25—30-летних) поколением инфоромантиков, т. е. романтиков эпохи информации. Наша фантастика вернулась к пониманию мира и задач искусства XIX века: искусство лучше действительности, преобразование, а не подражание, вымысел, а не реальность, человек, а не социум. Даже герои новых произведений — это глубоко романтические типажи, как правило, это герои-одиночки, противостоящие всему остальному миру, Человек-С-Оружием, воплощающий неистребимую мечту о возможности Добра в этом страшном мире. Культ фэнтези (по крайней мере, в нашем обществе) — это нормальная защитная реакция на не поддающееся пониманию общество, стремление оградиться стеной от социальных проблем, защититься от Страха.

Внедрение на нашу литературную почву фэнтези, на мой взгляд, имеет под собой глубоко социальную и психологическую почву. «Расшторивание» «железного занавеса», повлекшее за собой прорыв западной фантастики, сыграло роль катализатора давно зреющего процесса. Слова Антокольского, приведенные выше, смело можно переадресовать каждому третьему автору 90-х: «Большое спасибо Перумову…», «Большое спасибо Олди…», «Большое спасибо Лукьяненко…». Уж очень похожи настроения авторов XIX и фантастов XX вв.: «…нам теперь лучше всего забыться, спать, бредить в фантастическом сне».

По-моему, сегодня в нашей фантастике вызрело два основных взгляда на мир: отрешенный идеалистическо-романтический (это главным образом А.Громов и ряд других авторов). Две главенствующие тематические линии: построение альтернативных — почти пасторальных — миров-утопий, обращенных в мифологическое прошлое (фэнтези) и прогрессирующая тема «Мир Земли после катастрофы», восходящая к традициям антиутопии («Времена негодяев» Э.Геворкяна, «Мягкая посадка» А.Громова). Тема выживаемости человечества сегодня вновь стала актуальной. 90-е годы нас мало радуют. Развал страны, две «провальные», но от этого не менее ужасные, кровавые революции, межнациональные конфликты, экономическая неразбериха, разгул бандитизма и мафии… Выживем ли? Куда мы идем? И что с нами будет?

На эти вопросы пытается найти ответы писатель Александр Громов.

Однако пришло время представить читателям и самого героя нашего очерка. Александр Громов родился в 1959 году в Москве, где живет и поныне. Собственно, биография писателя пока не изобилует какими-то особенными событиями. Получил хорошее техническое образование в МЭИ — «классическое» образование научных фантастов 50—70-х гг. (Если не в курсе: 90 % фантастов, творивших в означенный период, — «технари» по специальности, что, несомненно, отражалось и на самой фантастике). Работает инженером-радиотехником, время от времени подрабатывая на стройках (мизерная зарплата рядового инженера давно стала притчей во языцех, благодатной темой для писателей и рок-исполнителей: «Я инженер на 120 рублей, И больше я не получу…»). Что еще? Давно и, похоже, основательно женат, растит красавицу дочь. А в свободное от литературного труда и вынужденных приработков время — заядлый байдарочник, каждое лето с семьей и друзьями он отправляется в многодневные походы по рекам Русского Севера.

110
{"b":"569115","o":1}