ЛитМир - Электронная Библиотека

Всхлипывала вода под ногами, тяжело шлепнулся съехавший с мокрой крыши снег. Тося молчала. Неожиданно она остановилась:

— Мне сюда.

Маленький дом, отпрянувший от дороги, два окна, как два слепых глаза, маслянисто блестят в темноте, низко надвинута на них крыша. Здесь живет тетка Тоси, Серафима Колышкина.

— Вы меня осуждаете, Анатолий Матвеевич?

— Разве тебе здесь лучше, чем дома?

— Лучше.

Постояли, вслушиваясь в шорохи.

— Тетя Сима — легкий человек, — виновато и доверчиво заговорила Тося. — И бог-то у нее ненавязчивый. Если б я не верила ничему, тетя Сима меня не меньше бы любила. Сыновья-то у нее неверующие, а она их любит.

Тося взялась за ручку калитки.

— До свидания, Анатолий Матвеевич.

— Так придешь завтра в школу?

— Н-не знаю!

— Это как понять?

— Анатолий Матвеевич, ведь мучение, когда к тебе будут приглядываться. Теперь верю — смеяться не станут и плохого в глаза не скажут. Но глядеть-то им все равно не закажешь. Для них я вроде больной — ненормальная. Тяжело же.

— А прятаться от людей легче?

Секунда, другая молчания.

— Нет, не легче.

— Не придешь, значит, поймут — не верит, вызовешь в ответ такое же недоверие. Рано ли поздно придется переломить себя. Прошла трещина, растет она, чем дальше, тем шире — не перескочишь.

Молчание, затем тихий ответ:

— Приду… До свидания.

Прошуршали по мокрому снегу шаги, звякнула щеколда, хлопнула дверь.

А густой, сырой воздух напирал на лицо, и запахи мокрого дерева, оттаявшей коры слегка кружили голову, и не слухом, а каждой клеточкой кожи, сквозь толстое зимнее пальто я ощущал сейчас таинственное, скрытое темнотой движение. Великие события тайком от людей происходят в эти минуты. После них из корней по стволам тронется сок, поползет трава, лопнувшие почки выбросят листья. Именно после этих минут оживает мир, месяцами спавший под снегом. Первое пробуждение! У природы дрогнули веки!

Я стоял у калитки и вслушивался в это пробуждение. Тося все же ушла от меня к тете Симе. После моих слов она снова столкнется с ненавязчивым, как она сказала, богом Серафимы Колышкиной. Что ж, пусть выслушает теперь свою тетку, пусть сравнит мои речи с ее речами, пусть после этого задумается. Главное, чтоб задумалась, чтоб не верила на слово.

Я повернулся и пошел домой.

12

Я повернулся, но не успел сделать и трех шагов, как наткнулся на прохожего. Я потеснился к изгороди, уступил дорогу, но встречный не двинулся с места.

Поднятый воротник пальто, с твердой тульей картуз, надвинутый на нос, руки глубоко засунуты в карманы, невысок, коренаст, мрачен. И я узнал — передо мной стоит сам Лубков, отец Тоси, глядит в упор.

— Т-варищ Махотин! — Слово «товарищ» не произнесено, а брошено, как копье, которым собираются проткнуть насквозь. — Могу ли я спросить вас, как это вы здесь оказались?

— Провожал вашу дочь.

— И вы знали, куда она шла?

— К своей тетке.

— А почему она прячется у своей тетки — вы не поинтересовались?

— Интересовался.

— И вы, старый педагог, вы, директор школы, где она учится, позволили ей переступить порог этого дома?

— Она, признаться, не спрашивала моего позволения. Но…

— Но?!

— Но я не вижу ничего предосудительного, что моя ученица пошла ночевать к своей родственнице.

— К родственнице, которая вбивает этой ученице в голову религиозный дурман!

Я шагнул к Лубкову, заговорил как можно миролюбивее:

— Юрий Петрович, у нас одинаковые взгляды, одни интересы…

— Но, похоже, разные повадки.

— Давайте без запальчивости потолкуем о моих повадках, постараемся понять друг друга. Стоит вопрос: как у вашей дочери изменить мировоззрение? Понимаете — мировоззрение! Вы хотите решить это запретом: не ходи к тетке, не смей думать о боге! Хотите приказать ей — думай правильно! Как бы мы ни запрещали, все равно ваша дочь через хитрость или обман будет встречаться со своей теткой, все равно будет думать о боге и, быть может, даже больше, чем думает теперь. Недаром же говорится, что запретный плод сладок. Каждое теткино слово она станет тогда ловить с обостренной жадностью, встречи с нею приобретут значительность…

— Уж не собираетесь ли уговорить меня: пусть, мол, встречается, не будем мешать.

— Именно, пусть встречается.

— Пусть, развесив уши, слушает старушечьи бредни, верит им!

— Постараемся, чтоб не верила. Не приказом, а убеждением.

— Т-варищ Махотин! Все эти замысловатые рассуждения — ни больше, ни меньше, как обычные интеллигентские штучки. Подпустить философии, замутить, затемнить вместо того, чтобы решительно действовать. Я предпочитаю ясность и простоту, т-варищ Махотин!

— Я тоже предпочитаю ясность и простоту, но что поделаешь — в жизни на каждом шагу сложности. И нет ничего сложнее внутреннего мира человека. Душа человеческая не веревка — с маху не разрубишь, придется терпеливо и бережно распутывать.

Я почувствовал, как Лубков распрямился, подтянулся, выставил грудь вперед.

— Я люблю смотреть правде в глаза. Моя дочь — советская ученица, моя дочь — комсомолка. Она верит в бога. Достойно или недостойно ее поведение? Нет, не-до-стой-но! Следовательно, нужно, не теряя времени, не ковыряясь в каких-то там душевных петельках, пресечь — решительно и бесповоротно!

В темноте я не видел выражения лубковского лица, зато в голосе его слышал неприкрытое презрение: вместо того чтобы действовать, разводит турусы на колесах.

Я был мало знаком с этим человеком, встречался на собраниях, обменивался вежливыми кивками, не раз слушал его выступления. Вне всякого сомнения, он был неподкупно честен. С подобным качеством люди, как мне кажется, делятся обычно на два вида. Одни не замечают своей честности и неподкупности, как здоровый человек не замечает работу сердца, другие при любом случае громогласно напоминают об этом, мало того, всех без исключения подозревают, что-де недостаточно честны, недостаточно принципиальны. Лубков, судя по его выступлениям, относился ко вторым. И сейчас я почувствовал себя бессильным: объясняй, доказывай, разбейся в лепешку — не поймет.

— Правде в глаза, т-варищ Махотин, правде в глаза! Извините, но у меня нет сейчас времени вести разговоры на свежем воздухе. Я пришел за дочерью. Я раз и навсегда пресеку эти посещения!.. Всего вам хорошего.

Он решительно потеснил меня к изгороди, прямой, преисполненный достоинства, прошагал к калитке. Четкие шаги, громкий стук железной щеколды, голос:

— Таисья! Серафима! Откройте!

Я не стал дожидаться, чем кончится этот ночной отцовский набег, не спеша отправился своей дорогой.

Как упрек, бросил мне: надо смотреть правде в глаза! Правда поверхностная, правда-недоносок, не сродни ли она лжи? «Пресечь — решительно и бесповоротно!» Эх, эти районного масштаба Александры Македонские, направо и налево рубящие гордиевы узлы.

«Пресечь» — в этом слове заложено не созидание, а разрушительство.

13

Утром Тося пришла в класс и села рядом с Ниной Голышевой.

В этот же день собрались на педсовет учителя — мой штаб, мои маршалы в вязаных кофтах, в потертых пиджаках, с кем бок о бок совершал скромные завоевания. Это вместе с ними я оборонялся против страшного врага учебы — очковтирательства. С нас требовали: повышай процент успеваемости — и никаких гвоздей! Повышай, иначе все вы и ваша школа будут числиться в отстающих, на вас посыплются административные пинки, директивные колотушки! Сыпались… Мы от них отбивались, мы их сносили, тех из нас, кто оказывался слаб натурой, брали в оборот, иногда заставляли уходить из школы.

Наши победы не из тех, что заносятся в скрижали истории. Их признали и забыли.

Мой штаб, мои маршалы… Я готов чествовать высокими титулами этих людей в вязаных кофтах и скромных пиджаках, так как то дело, которое они выполняют, считаю более достойным и величественным, чем кровавые обязанности, какие, скажем, несли Мюраты и Неи при наполеоновской армии.

29
{"b":"569133","o":1}