ЛитМир - Электронная Библиотека
ЛитМир: бестселлеры месяца
Культурный код. Секреты чрезвычайно успешных групп и организаций
Потерянный берег. Рухнувшие надежды. Архипелаг. Бремя выбора (сборник)
Опекун для Золушки
Довмонт. Неистовый князь
Лохматый Коготь
Колыбельная звезд
Драма в кукольном доме
Я говорил, что люблю тебя?
Массажист
Содержание  
A
A

Сестер было трое. К Чехову, правда, они не имели никакого отношения. Разговор скользил по главной женской теме. Смех шел о мужчинах. В самый пиковый момент дверь открылась, и возник Потрошилов, вышедший из морга. Он был безупречен, идеален и великолепен. Раздался общий дружный АХ!

Медсестры онемели, оцепенели и остолбенели. Не каждую ночь перед вами распахивается дверь в другую жизнь. Не каждую ночь на пороге возникает сказочный принц. Алик явился в ореоле таинственности и перегара виски. Он вежливо улыбался. Идеальная прическа, зафиксированная навеки спецлаком, блестела строгим пробором и безукоризненно уложенными прядями. Великолепно выбритое лицо дышало силой и мужественностью. Выигрышно оттененный подбородок потрясал и сводил с ума.

Про костюм и сорочку с галстуком можно было писать поэмы. Безупречней на живом человеке сидит только собственная кожа. Да и то не на всяком. Элитный шелковый галстук свивался в английский узел, способный заставить рыдать от зависти весь британский парламент.

Под всеобщий стон восхищения Альберт Степанович смущенно кашлянул:

— Выпить есть?

«Свой!» — поняли сестры. Алика втянуло в сестринскую, как пылесосом. Через три минуты оттуда снова послышался смех. Только на этот раз в нем сквозили теплые нотки. Очень теплые. Даже горячие. Через восемь минут звякнули стаканы. Хорошо. Дружно. Через пятнадцать минут раздался двусмысленный смех с элементами взаимопонимания; Через двадцать — смех стих и наступила многозначительная тишина. Свет в окошке над дверью погас через сорок пять минут. Как после первого урока. Прошедшего интересно и познавательно. Папины гены под коньяк бурлили и требовали выхода.

* * *

Сократ выглянул из-за массивных медицинских весов. Свет в сестринской не горел. Он тихо ухнул полярной совой. Ему ответил вой голодного серебристого песца. Следом за этим из ведра показалась голова Диогена. Братья выбрались из засады и неслышно подкрались к фанерной двери. Изнутри доносились ритмичный скрип и вздохи восторга, умноженные втрое.

— Однако, Потрошилов! — с уважением сказал Сократ.

— Тойон! — согласился Диоген.

* * *

Он очнулся в ординаторской больницы имени Всех святых, на видавшем разные виды диване где-то в районе одиннадцати утра. Тяжесть похмелья навалилась сразу и целиком. Все, что хотя бы отдаленно имело отношение к абстинентному синдрому, а проще говоря, бодуну, легло на покатые плечи Альберта Степановича. В помещении он был один, что резко усиливало чувство тревоги. О событиях прошедшей ночи рассказать было некому. И, честно говоря, нечего. Он практически ничего не помнил. Правда, ощущения от этого «ничего» остались довольно приятные.

Нарастающее похмелье сдерживал и успокаивал только потолок. Такой же серый и облупившийся, как дома. Алик сфокусировал на нем глаза и приступил к решению самого главного вопроса. Как легче встать с дивана? Сначала поднять голову с подушки и посмотреть, какой из кусков его тела остался в живых? Или опустить по очереди ноги на пол и потом уже пробовать поднять голову?

Логика просыпаться не желала. Без нее решение не приходило. Через десять минут мучительных размышлений он пошел на компромисс и перевернулся на живот. Теперь можно было отрывать организм от поверхности. Альберт Степанович с трудом приподнялся на согнутых руках и прислушался к себе. Тошнота подступала, но с ней еще можно было бороться. Он скинул с дивана ноги и медленно сел. Желудок держался с трудом, напоминая плотину гидроэлектростанции в паводок. Оперативник плавно встал и подошел к зеркалу. Себя в отражении он не узнал и равнодушно отвернулся. Еще через пять минут бессмысленных перемещений по ординаторской он наткнулся на телефон.

Альберту было не по себе. Опасность подстерегала на каждом шагу, но беспокоило не это. Не безжалостная якутская мафия и даже не кошмарная головная боль с тошнотой, каких он ни разу не испытывал за всю свою трезвую жизнь. В любом состоянии капитан Потрошилов сильно игнорировал недомогания и внешние угрозы. Нет! Дело было в другом. Все обстояло гораздо серьезней и страшней — он не вышел на работу!

Впервые в жизни его не разбудило свербящее чувство долга или, на худой конец, грохот посуды на кухне. Впервые в жизни он не приступил к охране спокойствия граждан района ровно в девять утра. К счастью, пока об этом еще не знала мама. Также об этом не знали его сослуживцы, начальство и сами граждане района. В детском счастливом неведении оставался и преступный элемент. Потому что в принципе не подозревал о существовании оперативника Потрошилова. Единственный, кому было известно о позорном прогуле, был сам Альберт. И ему было стыдно.

«Надо позвонить на работу», — подумал Алик, и мысль, словно обретя плоть, стала шевелиться в мозгу, вызывая настоящую боль. Он поднял трубку. Зуммер ввинтился из микрофона в ухо, как шуруп-саморез. Алик положил трубку на место. Стоять становилось все тяжелее. Ноги слабели, в руках появилась странная дрожь.

«Нет. Надо позвонить маме!» — Эта мысль оказалась глубже, чем первая, и вызвала еще большую боль.

Альберт Степанович сел на стул и уставился прямо перед собой. Жизнь кончилась. Впереди ждал разговор с мамой, увольнение и безработица. И это если организм справится со странной болезнью, что мучила его с самого утра. Оставалось молить Бога, чтобы не попасть в больницу.

Глаза, как подслеповатые прожекторы сторожевой вышки, обшарили ординаторскую, мутно сконцентрировавшись на поверхности стола. Взгляд медленно, сантиметр за сантиметром, пополз от одного края до другого, пока не наткнулся на препятствие. Опорожненная до половины бутылка водки возвышалась, как памятник вечным ценностям. Рядом находился ее друг — стакан. Они стояли на листке бумаги. Крупными буквами на нем было написано: «Выпей!»

Альберт Степанович с трудом успел добежать до умывальника. Его рвало долго и болезненно. Струя воды унесла в канализацию останки вчерашнего веселья. Как ни странно, Альберту стало легче. Он умылся, высморкался и прополоскал рот. Вода стекала по лицу крупными каплями, как по тефлоновой сковородке. Зато в глазах появился фокус. Алик подошел к столу и вытащил бумагу из-под посуды. Ниже на листке было написано: «Переверни!» Он послушно заглянул на обратную сторону.

«Вырвало? Теперь обязательно выпей!»

В самом низу листка была приписка: « Р.S. Ну ты даешь!!!»

В неразборчивой закорючке, шедшей под текстом, просматривалось: «Распутник» — или что-то типа.

Логические цепочки в голове Потрошилова превратились в кандалы, сковавшие мозг. Смутные воспоминания событий прошедшей ночи больше напоминали картинки порнокомиксов. Тоска и тревога усилились, снова исподтишка начала подкрадываться тошнота.

«Клим — врач. Он давал клятву. Значит, плохого не посоветует…» Альберт Степанович вдруг вспомнил, что именно Распутин первый предложил выпить, но тут же постарался забыть эту мелкую помеху для аутотренинга. «Сейчас — я больной, а он — врач. Я должен!»

Он налил в стакан из бутылки и, стараясь опередить подкатившую рвоту, вылил содержимое прямо в горло. Настал момент истины. Дыхание остановилось. Водка замерла в пищеводе, решая, куда двинуться дальше. Алик зажмурился. Часы над дверью глухими ударами отмеряли секунды. И вдруг свершилось. Водка провалилась в желудок. В нем будто лопнула грелка, и ее содержимое растеклось, согревая и успокаивая. Из самой середины организма живительное тепло устремилось на периферию. Руки перестали дрожать, ноги обрели силу, в голове прояснилось.

— Вот это медицина! — восхищенно произнес Потрошилов, с интересом рассматривая волшебную бутылку. — Хорошо, мать не в курсе.

Алик подошел к зеркалу. Волосы все так же отливали несокрушимым блеском. Лак от «Московской недвижимости» сохранил прическу, казалось, навсегда. Элегантные очки в золотой оправе придавали красноватым глазам выражение многозначительной усталости. Он весело рассмеялся, глядя на отражение незнакомца. В отличие от кривых собратьев из комнаты смеха, больничное зеркало шутило тонко, превратив капитана милиции в приличного человека.

54
{"b":"574","o":1}