ЛитМир - Электронная Библиотека

Возьмем луну. У Пушкина - она женщина, враждебно-тревожная царица ночи (Геката). Отношение поэта к ней мужественное. Она его тревожит, а он обращает ее действие в шутку, называя ее "глупой". В 85 случаях 70 <раз> она - луна, и 15 paз - месяц. Тютчев, наоборот, знает только "месяц" и почти не знает "луны". Он - "бог", "гений", льющий в душу покой, не тревожащий и усыпляющий. Душа Тютчева женственно влечется за "месяцем" в "царство теней". Пушкинская "луна" - в облаках. Она - "невидимка", "затуманена". "Бледное пятно" ее "струистого круга" тревожит нас своими "мутными играми". Ее движения - коварны, летучи, стремительны: "пробегает", "перебегает", "играет", "дрожит", "скользит", "ходит" (небо "обходит") переменчивым ликом ("полумесяц", "двурогая", "серп", "полный месяц"). У Тютчева нет "полумесяца", "серпа", но есть его дневной лик, "облак тощий". Месяц Тютчева неподвижен на небе (и чаще всего на безоблачном). Он - "магический", "светозарный", "блистающий", полный. Никогда не бывает, в противоположность частому пушкинскому словоупотреблению, "сребристым". Бывает "янтарным", но не желтым, и не красным, как временами у Пушкина. "Месяц" Тютчева - туманисто-белый и почти не скрывается с неба. Менее всего он "невидимка". Он - "гений" неба. Итак, перед нами два индивидуальных светила; успокоенно-блистающий гений-месяц и - бегающая по небу луна. У Баратынского образ луны бледен ("серебряней", как у Пушкина, и "сладостен", как у Тютчева) и проявлен только в "подлунных впечатлениях" души поэта, заставляющих его уверять: месяц "манит за край земли". Он больше всего в душе. А по небу ходит его слово пустое: луна, месяц, "разве что ясные", добавляет А.Белый.

Точно так же надо отметить и три солнца. Солнце Пушкина - "зарей выводимое солнце: высокое, яркое, ясное", как "лампадный хрусталь" (в противоположность "луне" - облачной, мятущейся, страстной). У Тютчева, наоборот, в противоположность спокойному месяцу, солнце - "пламенно", страстно и "раскаленно-багрово". Оно - "пламенный", "блистающий" "шар" в "молниевидных" лучах. Это какое-то молниеносное чудище, сеющее искры, розы и воздвигающее дуги радуг. У Баратынского солнце (хотя и живое) как-то "нехотя блещет" и рассыпает "неверное" золото. Его зрительный образ опять-таки призрачен и переходит из подлинного солнца, при случае, в "солнце юности".

Три неба: пушкинский "небосвод" (синий, дальний), тютчевская "благосклонная твердь" (вместе и "лазурь - огневая") и у Баратынского небо - "родное", "живое", "облачное". Пушкин скажет: "Небосвод дальний блещет"; Тютчев: "Пламенно твердь глядит"; Баратынский - "облачно небо родное".

Сводя в одну синтетическую формулу картины природы, зримые тремя поэтами, А.Белый говорит, что три поэта следующим образом стали бы рисовать природу.

Пушкин. "Небосвод дальний блещет; в нем ночью: туманная луна в облаках; в нем утром выводится: высокое чистое солнце; и оно - как хрусталь; воздух не превозмогает дремоты; кипит и сребрится светлая ключевая, седая от пены, вода и т.д.". "Начало картины", говорит Белый, "сдержанно, объективно и четко (даже - выглядит холодно)". "Пушкин сознательно нам на природу бросает дневной, Аполлонов покров своих вещих глаз". Он изучает природу и находит слова для ее хаоса.

Тютчев. "Пламенно глядит твердь лазуревая; раскаленный шар солнца протянут в ней молниевидным родимым лучом; когда нет его, то светозарный бог, месяц, миротворно полнит елеем волну воздуха, разлитого повсюду, поящего грудь, пламенящего ланиты у девы; и - отражается в зеркальной зыби (в воде)". "Такова картина пламенных природных стихий в поэзии Тютчева; и по сравнению с ней - холодна муза Пушкина; но эта пламенность - лжива; и та холодность есть магия при более глубоком подходе к источникам творчества Пушкина; пламенно бьются у Тютчева все стихии; и все образы, срываяся с мест, падают в душу поэта:

═══════════════════ Все - во мне; и я - во всем.

Почему же этой строке предшествует другая, холодная?══

═══════════════════ Час тоски невыразимой:══

═══════════════════ Все - во мне; и я - во всем.

Потому что здесь речь поэзии Тютчева распадается в темные глаголы природы; а эти глаголы - лишь хаос! бурю красочных радуг взметает пред Тютчевым: мгла Аримана; перед нею Тютчев бессилен; наоборот: вооружен Пушкин - тут; он проходит твердо сквозь мглу; и из нее иссекает нам свои кристальные образы".

Баратынский. "На родном, но облачном небе холодное, но живое светило дневное; чистый воздух благоухает; неприязненна летийская влага вод; она восстала пучиной; нет солнца: и сладко манит луна от земли".

"Целостно овладение природой у Пушкина; а у Тютчева целостно растворение; этого овладения и этого растворения в поэзии Баратынского нет: у него природа раздвоена: лунные и водяные начала (начала страсти) бушуют в нем; и ему непокорны; в воздухе, солнце и в небе черпает он свою силу; и этой целебною силою (благоухающий его воздух - целебен) он убивает в себе: непокорные пучины страстей: воды; водопадные "застылые" влаги - висят над землею; а сама земля - в "широких лысинах бессилья" (выражение Баратынского); и только этой ценою ему очищается воздух - не пламенящий, тютчевский воздух, - а благоухающий, свежий.

Тютчева природа страстна; "вода" Баратынского - кипение сладострастия, побеждаемого упорно; образом и подобием природных стихий повествует нам поэзия Баратынского об умерщвлении ее плоти; увы, этой ценой, утратою воды и земли - подымается благоухание ее чистого и целебного воздуха"[7].

Формулированные три мифологии природы - независимо от правильности - или неправильности интерпретации А.Белого - могут служить хорошим примером вообще возможной мифологизации природных явлений. На критике такой узкой и неталантливой теории, как солярная и метеорологическая, мы учимся, как распознавать подлинную мифологию природы и как находить ее в других не-природных мифологических образах.

Однако не будем увлекаться анализом символической природы отдельных мифов, предоставляя это особому исследованию, и запомним только тот основной вывод, что миф никогда не есть только схема или только аллегория, но всегда прежде всего символ, и, уже будучи символом, он может содержать в себе схематические, аллегорические и усложненно-символические слои.

VI.═МИФ НЕ ЕСТЬ ПОЭТИЧЕСКОЕ ПРОИЗВЕДЕНИЕ

Нечего и говорить о том, что отождествление мифологии и поэзии тоже одно из коренных убеждений огромной части исследователей[31]. Начиная с Я.Гримма, очень многие понимают мифы как поэтические метафоры первобытного образа мышления. Вопрос об отношении мифологии и поэзии - действительно весьма запутанный вопрос. И, конечно, сходство того и другого бросается в глаза гораздо скорее, чем различие. Поэтому, чтобы не сбиться в сравнительном анализе мифического и поэтического образа, укажем сначала главнейшие черты сходства. Это дает нам возможность и более ярко разграничить обе сферы.

1.═СХОДСТВО МИФОЛОГИИ С ПОЭЗИЕЙ В ОБЛАСТИ ВЫРАЗИТЕЛЬНЫХ ФОРМ

Без всяких дальнейших разъяснений должно быть всякому ясно, что мифический и поэтический образ суть оба вместе виды выразительной формы вообще. Что такое выражение - мы уже знаем. Это - синтез "внутреннего" и "внешнего", - сила, заставляющая "внутреннее" проявляться, а "внешнее" - тянуть в глубину "внутреннего". Выражение всегда динамично и подвижно, и направление этого движения есть всегда от "внутреннего" к "внешнему" и от "внешнего" к "внутреннему". Выражение - арена встречи двух энергий, из глубины и извне, и их взаимообщение в некоем цельном и неделимом образе, который сразу есть и то и другое, так что уже нельзя решить, где тут "внутреннее" и где тут "внешнее"[32]. Что поэзия именно такова, это явствует уже из одного того, что она всегда есть слово и слова. Слово - всегда выразительно. Оно всегда есть выражение, понимание, а не просто вещь или смысл сами по себе. Слово всегда глубинно-перспективно, а не плоскостно. Таков же и миф. Миф или прямо словесен, или словесность его скрытая, но он всегда выразителен; всегда видно, что в нем два или больше слоев и что эти слои тем отождествляются друг с другом, что по одному из них всегда можно узнать другой. Что миф всегда принципиально словесен, это не может быть подвержено никакому сомнению. По линии выражения, т.е. схемы, аллегории и символа, невозможно провести грань между мифологией и поэзией. И мифический, и поэтический образ может быть и схемой, и аллегорией, и символом[33].

18
{"b":"575008","o":1}
ЛитРес представляет: бестселлеры месяца
Лечение заболеваний различной этиологии по методу управляемой саморегуляции
Эмоциональный интеллект
Беги от любви
Последний вздох
Особое условие
Моя прекрасная ошибка
Давай позавтракаем!
Знаки судьбы
Метро. Трилогия под одной обложкой