ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Смысл-то какой был в его жизни? Что, может, ел-пил сладко? Да, пивал нехудо, до услады почти полной, так что чуть с круга не сошел — и что? Не в питье счастье — это понятно окончательно.

Так, может, едал всю жизнь убойно? А нет — не бывало и двух лет кряду, чтоб всего было навалом. То побалуют людишек, то снова отнимут калач. То скудость довоенная, то голод военный и голод послевоенный, то время волевых усилий с призывами к изобилию до мировых стандартов и многолетними перебоями. Да и плевать, если так-то разобраться. В брюхе ли полном, в зобе ли набитом счастье? Да нет же, если быть точным. В чем-то ином, вот только в чем?

Или же, может, любовь какая особенная была отпущена человеку, так что за нее и жизнь не жаль положить? Так нет же. Конечно, Вера Васильевна — человек, без которого прожить трудно. Но ведь оно и без рук, без ног жить трудно, но ведь возможно, только без сердца жить нельзя, что наукой доказано вполне. И такого никогда не было, чтоб Вера Васильевна была Владимиру Ивановичу как бы взамен сердца. Конечно, случись с нею что — это упаси, пожалуйста, — и он сирота на оставшиеся дни. Однако, с другой стороны, не встреться ему Вера Васильевна, так кто-нибудь другой встретился бы непременно, все равно не дали бы Владимиру Ивановичу протыкаться по жизни в одиночестве. Притерлись друг к другу за четверть века — вот это правильно, а чтобы Владимир Иванович страдал по Вере Васильевне или боялся, что даст она ему отставку, — этого не было даже и в первые годы совместного житья.

Или же, например, другие женщины, которые хоть и нечасто, но всё ж таки и перепадали Владимиру Ивановичу, — то лет пятнадцать назад на сборы армейские его посылали, то в доме отдыха, то на работе пару раз. Но все это так по-свойски, по-боевому то есть — накоротке и оттолкнулись друг от друга: вась-вась — и кто дальше отлетит. А вот никто к нему не припаивался, вот вроде, Володенька, ничего мне от тебя не нужно, дай только издали на тебя погляжу. А потому что вроде негласного уговора существовало — ты ко мне по-простому, так и я не буду затеи затевать, так это все скудновато и обходилось.

Или же вот тоже странность — даже к сыну не было у Владимира Ивановича особой любви. Нет, конечно, любит сына, но разве ж можно сравнивать с любовью к внучке. Сравнения никакого быть не может. Вот тянется на работе тягомотина, словно слюна после лимонада, а Владимир Иванович подумает об Ирише — и ему сразу веселее станет, уж что ни случись, а в шесть часов вечера он внучку свою увидит.

К сыну же такого нетерпения никогда не было. То ли не вполне стар был Владимир Иванович, когда сын появился, двадцати пяти не было, то ли вообще у него душа сонная, нелюбящая, сказать трудно. Хотя никто его ни в чем упрекнуть не мог — сына и вообще семью Владимир Иванович кормил сносно, то есть всю зарплату доносил до дома целиком, а если пивал, то исключительно с халтур, и, следовательно, он хозяин, и, следовательно, взятки гладки. А что он не изнывал, не исходил на мыло от любви к жене и сыну, того никто знать не мог.

Не узнал бы и Владимир Иванович, не появись возле него внучка Ириша, и тут вот его душа повернулась и приблизилась к внучке так, что все прочие переживания казались ему скучноватыми и тусклыми.

Ворочаясь так и эдак, бережно выискивая место для ноющей поясницы, Владимир Иванович не находил в своей прошлой жизни ничего радостного и обеспечивающего близкую старость надежным утеплением. Кроме, разумеется, внучки Ириши, для которой, так уж складывалось у него, он ничего не пожалеет, включая, собственно говоря, жизнь свою единственную.

И так долистал Владимир Иванович эту свою жизнь до сегодняшнего дня, и день этот снова начал раздражать его. Ну чего только с людишками не делают, снова привычно подумал он. Его больше всего раздражала привычность этого соображения. Ну в самом деле, плюнут человечку в глаза да и вякнут победно: «Божья роса!» — а он, это самое, глазоньки протрет, проморгается, да и ответит: «А и точно — божья роса». Ну да взрослые, это уж ладно, они, может, лучшего отношения и не заслуживают, но дети-то малые в чем виноваты? Нет, не для детей дело это свирепое — с переменами ветра и перепадами погоды от жары тропической до голода лютого, то с калачами да пышками, то с кулаками да шишками, с круговертью, заносами, изнанкой, вывертами, блевотой — не для детей малых дело такое. То и не желает народишко детишек выпекать избыточно — сам этой кашки нахлебался, так ребяткам своим того не пожелаешь.

Чтоб не разражаться далее, на всю ночь, Владимир Иванович сказал себе — а и пусть, что выпало, то и спасибо, могло ничего не выпасть, но выпало — и это какая удача, а что прокрутишься всю жизнь в мелочах, так то и хорошо — жизнь прошелестит незаметно, усквозит прочь — без оглядки и сожаления, легко и беспечально, и он, уже найдя удобное положение, так это поплыл в дрему. Но помнил — только не проспать бы. Тут должна быть стыковка: Вере Васильевне нужно вырваться с работы ровно в восемь — точка-в-точку — и бежать домой, а Владимир Иванович, уже одетый, встретит ее в дверях и тогда успеет дошкандыбать как раз до звонка. Засыпая, он не знал, что случится с ним ночью. Думал — только бы не проспать. И ведь не проспал. В три часа ночи проснулся.

И перед самым пробуждением видел Владимир Иванович сон: будто бы сверху, с высоты невозможной, падает на него какой-то человек, уж как он пролетел сквозь потолок, понять невозможно, уж не среди открытых ли пространств лежит Владимир Иванович, нет, все-таки в комнате, и человек этот гадок, потому что он плоский и состоит как бы из двух блинов (тот, что поменьше, — голова, тот что побольше, — тело), падал он так стремительно, что от страха дыхание Владимира Ивановича оборвалось и сердце прыгнуло к горлу, но то ли человек этот промахнулся, то ли передумал в последний момент, вот именно передумал, то и рожу такую гнусную скорчил, вроде подмигнуть хотел, так упал он не на Владимира Ивановича, а на Иришу, что спала в кроватке рядом, и, словно бы магнитом, притянул Иришу к себе, оторвал ее от постели, так это завис с ней в воздухе, как бы сил набираясь перед полетом дальним, и медленно стал уноситься прочь, а Владимир Иванович и сделать нечего не может, но — вовсе бессилен, крикнуть хочет, отдай, да куда же и за что, но язык непослушен, и тогда раздалось несколько глухих ударов — то ли гром где-то погромыхивал, то ли рвались снаряды вдали — вот от этих взрывов Владимир Иванович и проснулся.

Не открывая глаз, он повел рукой за голову, и от сердца отлегло — Ириша спала, но тут снова услыхал он погромыхивание и понял, что это кашляет Ириша.

Владимир Иванович выполз из-под одеяла и сразу почувствовал, что в комнате холодно. Он укрыл Иришу потеплее, пошатываясь, не вполне еще отойдя от сна, побрел к окну, отодвинув штору, потрогал батарею. Она была такая холодная, словно ее никогда и не топили.

Владимир Иванович еще не вполне проснулся и потому так он все и понял: те люди, что должны топить котлы, хотят отнять у Владимира Ивановича его внучку — она за ночь замерзла, потому так кашляет, разрывая сердце Владимира Ивановича, у нее обязательно будет воспаление легких, а что может быть дальше, это и представить себе невозможно.

Что-то следовало предпринять незамедлительно, и Владимир Иванович суетливо натянул брюки, набросил на плечи пальто, некогда было надевать ботинки и шапку, потому что дорог каждый миг, так вот в шлепанцах и с непокрытой головой вышел он во двор.

Мороз за ночь усилился, ветер стих. На темном небе ярко сияла полная луна. Сараи, фонарные столбы отбрасывали длинные тени.

Он торопился, хоть и сам не знал зачем — попросить ли, чтоб топили получше, о больной ли внучке рассказать, — оглушение, не вполне вытекший из крови сон — Владимир Иванович знал только, что нужно что-то делать, потому что он не может спокойно смотреть, как уплывает от него Ириша.

Распахнул дверь кочегарки. Электрические лампы над дверью и над окнами ярко горели. Кочегарка была пуста. Владимир Иванович малость растерялся.

22
{"b":"575038","o":1}