ЛитМир - Электронная Библиотека
* * *

Одного человека как-то спросили:

— Скажите, вы играете на скрипке?

— Не знаю, не пробовал, — ответил он.

Вот приблизительно так было у меня с пением. Мама очень хорошо пела, у неё был довольно красивый голос. Я знаю, что В. И. Канделаки даже предлагал ей перейти работать в Театр оперетты, которым он тогда руководил. Мама стала ходить брать уроки пения. Меня оставлять было не с кем, и она брала меня с собой. Педагог жила в полуподвальном помещении, и пока они занимались, я гуляла в садике около дома. Помню, из окон подвала без конца неслось: «Ми, ми, ми, ми, ми…» и т. д. И мной овладевала такая скука, что хоть убегай прочь. Мне казалось, что это продолжалось бесконечно, и я никак не могла понять, зачем маме это нужно. Но однажды я вдруг услышала, как мама запела известную тогда песню «За дальнею околицей». «Ну нет, — решила я окончательно, — всё можно сделать гораздо проще!»

Телевидения ещё не было, но по радио без конца пели разные песни. После войны основной репертуар был рассчитан на мужские голоса или патриотическое хоровое пение. И вот после долгих прослушиваний я всё-таки нашла для себя песню. Между прочим, она мне до сих пор нравится. Это была песня «Куда, куда, тропинка милая, куда зовёшь, куда ведёшь…» Я стала репетировать, когда никого не было дома.

И вот однажды мне показалось, что я практически точно подражаю исполнительнице. Закрыв дверь в комнате и набрав побольше воздуха в лёгкие, я запела громким голосом с надрывом, как поют русские песни.

— Куда, куда, тропинка милая, куда зовёшь, куда ведёшь… — заорала я.

— Выключи эту гадость! — услышала я из-за двери голос отца.

— Папа, паночка, — захлёбывалась я от счастья, — ты подумал, что это радио? А это я, я пела!

Открыв дверь, отец с грустью посмотрел на меня и сказал:

— Больше никогда этого не делай.

— Почему? — удивилась я, всё ещё улыбаясь.

— Потому что у тебя голос такой же, как у меня.

— Какой?

— Полевой тенор! Одному в поле петь, чтобы никто не слышал.

Бах! И ещё один комплекс поселился в моём сознании. Как иногда даже любящие родители не понимают, что может случиться с ребёнком, если в детстве ему прилепить такой ярлык! Особенно когда это делают люди, которым он беззаветно доверяет.

Вот так у меня потом было и в театре. Я могла работать только с теми режиссёрами, от которых исходил поток любви. Эта вера, даже некоторая влюблённость в артиста, мне кажется, просто необходима.

Во всяком случае, так было у меня. Я сразу раскрывалась, мне становилось легко и радостно работать, и роли получались интересными. Таким примером, особенно ярким, был для меня наш балетмейстер в «Кабачке» Пётр Львович Гродницкий. Я помню, как он ставил нам танцы. Сначала он сам показывал движение. Причём темпераментно, виртуозно. И когда я начинала пытаться повторить, коряво путаясь в ногах и смущаясь, он немедленно произносил: «Молодец! Умница! Артистка!!» Я смеялась, понимая, что недостойна этих похвал, но смущение пропадало, появлялся весёлый задор, и вскоре движение действительно получалось хорошо.

Но есть режиссёры, которые сразу начинают унижать артиста, если у него роль не идёт. Кричат и даже позволяют себе грубую ругань. Кому-то, возможно, это нравится. Но я никогда этого никому не позволяла. Очевидно, режиссёры это чувствовали и потому как-то воздерживались. Но это отсутствие любви просто убивало у меня желание работать с таким человеком. Кроме того, мне отец с детства внушал, что надо сохранять чувство собственного достоинства. И всегда дать отпор обидчику острым словом, как ударом рапиры. Или даже пощёчиной. И этот урок тоже впечатался в мою душу. Как, к сожалению, и неосторожная папина фраза насчёт моего пения.

Конечно, в институте я училась вокалу, и всё проходило нормально. Но никто и никогда не догадывался, какие мучения и какой страх испытывала я каждый раз, когда надо было петь.

Но меня впереди ждал «Кабачок 13 стульев», и уж тут я взяла своё! С каким наслаждением я пела вместе со звёздами мировой эстрады! Я была абсолютно раскованна, ведь никто не слышал моего голоса. Кроме того, папино чувство юмора тоже всегда спасало меня. Когда мы отмечали восьмидесятипятилетие моей мамы в театре «Вернисаж», мы устроили целый концерт. Выступали актёры, пели и танцевали цыгане. После банкета я в прекрасном настроении вышла на сцену и спела свой любимый романс «Я ехала домой». Счастливая мама, со слезами на глазах, удивлённо спросила меня:

— Витенька, почему ты никогда не поёшь? У тебя такой хороший голос!

— Что ты, мамочка, — ответила я, смеясь, — у нас дома нет столько водки!

* * *

«Какое у него амплуа?» — говорят часто об актёре. Особенно этакое деление на амплуа было в театре раньше. Возможно, это правильно, хотя мне кажется, что это ущемляет талант актёра, загоняя его в некие рамки, как в колею. Есть ещё такое выражение «отрицательное обаяние». Вот и играет актёр всю жизнь подлецов, а в душе он Моцарт. Не знаю, какое амплуа у меня было и на какие роли брали меня в театральный вуз. Знаю только одно, что внутри у меня всегда было какое-то раздвоение желаний. Конечно, юной и достаточно симпатичной девочке хочется играть Джульетту, но с таким же удовольствием я играла бы Кормилицу. Очевидно, когда режиссёры сталкивались с этими моими возможностями, они несколько терялись. Да и внешность моя, как мне часто говорили, больше тянула на «героиню», да ещё не на русскую. В общем, самая в шестнадцать лет ничего про себя ещё не понимала и для поступления в институт выбрала лирический монолог Наташи из «Войны и мира» и лирическое стихотворение «Ландыши». Ну, а басню я выучила «Ворона и Лисица». Помню, что отец ничего не видел и не слышал из моего репертуара, а позвонил Ц. Л. Мансуровой и попросил её меня послушать. На удивлённый вопрос Цецилии Львовны: «Почему вы сами её не послушаете?» отец ответил: «Я её слишком сильно люблю и боюсь быть необъективным». И вот я пошла к Мансуровой домой.

Была зима, а я от страха дрожала больше, чем от холода. Когда я увидела на двери её квартиры металлическую дощечку, на которой было написано то ли «Граф Шереметьев», толи «Господин», то вообще хотела убежать домой. И всё-таки, поборов это чувство ужаса, позвонила. Дверь мне открыла домработница и провела в гостиную. В большой светлой комнате на стенах висели картины, в углу стоял рояль, а в кресле, укутавшись в плед, сидела красивая, средних лет женщина с пушистой копной волос и яркими карими глазами. Она говорила с кем-то по телефону и, весело взглянув на меня, махнула рукой на стоящее рядом кресло, не прерывая разговора. Я села на краешек и стала разглядывать комнату, стараясь не прислушиваться к разговору. Это было трудно, так как Мансурова говорила громко, темпераментно, вроде бы не обращая на моё присутствие никакого внимания. Я поняла, что речь идёт о каком-то спектакле, на который она собирается пойти с подругой. Та, очевидно, объясняла Цецилии Львовне, что это сделать будет непросто, и приводила какие-то доводы. Мансурова их все отвергла и в конце концов в запале крикнула в трубку: «Ну и что? А ты что, не можешь поговорить с этим «админисратором?!» Я вздрогнула, подумав, что она оговорилась, и невольно взглянула на неё. Цецилия Львовна весело подмигнула мне и, смеясь, сказала в трубку: «Ну ладно, решай сама, у меня тут дочка Володи Лепко в гостях». Надо ли говорить, что я уже влюбилась в неё! Эта весёлая шутка сразу сняла всё моё напряжение и страх. Я поняла, что попала в дом к «своему человеку». Отец знал, кому можно доверить своего ребёнка.

Прослушав весь мой репертуар, Цецилия Львовна вдруг спросила: «А ты не можешь мне прочитать ещё какую-нибудь басню?» Этого я никак не ожидала, мучительно соображая, я вдруг вспомнила, что когда-то в детстве читала басню С. В. Михалкова «Заяц во хмелю». «Ну-ка, почитай!» — оживилась Мансурова. К концу моего чтения она уже хохотала и, радостно махнув рукой, сказала: «Вот это и будешь читать при поступлении! Приходи весной сразу на второй тур!» Я летела домой на крыльях.

19
{"b":"575041","o":1}